Часть 5. Книга. Худеющие Воспоминания об анорексии и булимии

Home / КНИГИ О БУЛИМИИ, АНОРЕКСИИ И КОМПУЛЬСИВНОМ ПЕРЕЕДАНИИ / Часть 5. Книга. Худеющие Воспоминания об анорексии и булимии

Когда я была в возрасте между пятью и семью годами, брак моих родителей стал рушиться быстрее, и все быстрее происходили смены спокойствия и хаоса. Моя мать вернулась к учебе, чтобы получить лицензию в администрировании образования. Когда ей это удалось, она стала работать днем в школьном офисе, а по вечерам участвовала в спектаклях и репетициях. Она срежиссировала несколько шоу и получила за них награды. Мой отец становился все более назойливым из-за ее отсутствия, а еще больше из-за ее успеха. Он также оказался участником грандиозной войны с людьми в театре. Были разговоры о том, чтобы разъехаться, развестись. Были драки с криками на кухне по поводу того, кто отправится в продуктовый магазин, кто был большим страдальцем. Также были милые совместные пикники, сомкнутые руки, фотографии с большими улыбками. А потом были ужины, за которыми мы все счастливо болтали, веселя друг друга. Были спонтанные путешествия за город, которые предпринимались одним или обоими родителями по непостижимым причинам. Время от времени меня отправляли к бабушке и дедушке.

Я смутно помню битву в гостиной, когда я сидела на скамейке у пианино, скрестив ноги. Похоже, мы с моей мамой собирались отправиться в Портлэнд. Мой отец орал на нее, умоляя не оставлять его. А мама резко ответила, что мы уезжаем и ему нас не остановить. Я напевала песенки у себя в голове, надеясь, что они поцелуются и помирятся. Когда уровень децибел уже не давал мне слышать свои собственные напевы, я рывком вскочила, накричала на них, сказала, что люблю их, потребовала, чтобы они затихли и объявила, что все будет в порядке. Мой отец заплакал, взял меня на руки, обнял, после чего мы с матерью уехали. Моя мама помнит эту ссору и это путешествие. А мой отец нет. По телефону он вздохнул и сказал: «Такого много было». Мы сели на поезд. Я помню, как смеялась на раскладушке, которая опускалась со стены купе в поезде, то, как я задремала, деревья за окном. Я помню, как моя бабушка дала мне тост и чай, когда мы добрались. Потом она сказала, что я могу растолстеть и быстро унесла тосты.

В коробках со старыми бумагами я нашла странные вещи из того времени: письма, рисунки, открытки, газетные вырезки и знак, который я держала на своей двери: «Если вы собираетесь сюда войти, лучше бы вам передумать! Я вас видеть не хочу». Среди всего этого меня заинтересовали две вещи. Первая — открытка моей матери, которую я подписала будучи в детском саду, полная орфографических и пунктуационных ошибок. На обложке фиолетовой ручкой была нарисована грустная девочка и было написано «маме». Внутри строчки упорно склонялись вниз: «Дорогая мама. Я не люблю, когда ты далеко [каракуля]. Я хочу, чтобы ты вернулась. Я не могу спать, когда без тебя! Люблю, Мария». Внизу фиолетовое сердечко. Я ненавидела рисовать их. Они вечно у меня получались кривобокими и узкими, никогда круглыми, симметричными, как у других девочек. Это изуродованное сердечко еще и плакало фиолетовыми слезами.

Я спросила маму — по электронной почте, у нас такой способ — помнит ли она эту открытку. Она не помнила. Она ответила: «Это могло быть путешествие в Лондон. Это также могли быть вечера, когда я была на спектаклях… Я правда получала такую открытку? Если нет, то почему? Если так, где была моя голова? Очевидно у меня в заднице». Мой отец тоже эту открытку не помнит. Они также не могли объяснить мне странное письмо, которое прислал мне мой отец, когда мне было шесть. Оно было написано летом, когда он был режиссером в театре Скоттдейла в Аризоне. В нем неоднократно говорилось, о его неожиданном осознании, что он не может находиться вдалеке от нас, что он невыносимо скучает по нам и хочет быть рядом. После того, когда я это нашла, я позвонила ему, чтобы спросить, собирался ли он остаться в Аризоне без нас. «Не думаю, — ответил он. Пауза. «Ну, может, и собирался. Бессознательно».

Позже он объяснил, что в следующем году, когда мне было семь, все пошло кувырком. Это, возможно, объясняет, почему у меня не сохранились воспоминания этого года, только смутные обрывки криков по ночам в столовой, когда мои родители возвращались из театра. Я обычно читала под одеялами, а однажды ночью странный запах алкоголя поднялся из кухни , последовав за которым я обнаружила свою мать, выливающую множество бутылок с выпивкой в раковину. Этот год образовал пробел, начиная с вечеринки в честь седьмого дня рождения (у меня в носу заноза застряла). Следующее, что я помню, происходит уже год спустя, когда мне внезапно сообщили, что мы переезжаем в Миннесоту без всяких на то причин.

Вот чего я не помню: мои родители, по словам моего отца, «совершенно вышли из-под контроля». У моей матери был кризис среднего возраста. У моего отца — одновременно профессиональный кризис и кризис идентичности. Моей матери стукнуло сорок. Мой отец донес на каких-то коррумпированных политиков в его театре, которые спровоцировали его, смешав с грязью и не дав продолжить карьеру. Он говорит, что пришел к болезненному осознанию того, что никогда не будет таким, каким мечтал («великим»). Он говорит, что вдруг увидел себя, как всего лишь «какого-то парня, влачащего жалкое существование, старающегося изо всех сил, но не уважающего все это таким, каково оно есть. Все, что я видел, это то, что я был неудачником. Я сходил с ума». Он слишком много пил, в основном, чтобы притупить боль, как он говорит. Я помню, как он приходил в бешенство. Моя мать становилась все более одержима ее внешним видом, обеспокоенная тем, что «теряет лицо». Она начала красить волосы, отращивать длинные ногти (я это тоже помню), тратить больше денег на одежду, терять вес и, в глазах моего отца, слишком много флиртовать (я помню парочку блузок с очень уж глубокими вырезами). Мой отец, по его словам, был «постоянно исполнен ревности к ней». Хотя она никем другим увлечена не была, моя мать уплывала от него. Он считал, что она подумывает об уходе. «Конечно, я отталкивал ее, — говорил он, — но я чувствовал себя так, словно она смотрела на то, как я прохожу через кризис и говорила: «Меня это никак не касается». Все, что я делал в тот год, было чересчур эмоциональным. Я был словно оголенный нерв. Словно у меня не было кожи».

Я спросила его, хотел ли он покончить с собой. Он рассмеялся. «Знаешь, наверное, все время. Но без мыслей о том, чтобы это реально сделать. Мне нужно было заботиться о тебе. Ты и твои потребности собирали меня в кучу в тот год. Ты была единственным стабильным элементом моей жизни, — он сделал паузу, — я понимаю, что тебе было всего семь лет, но…» Я влезла: «Но старайся изо всех сил». «Да, — вздохнул он, — это было слишком для того, чтобы просить об этом».

Я и мои потребности давали моему отцу стабильность. Я и мои потребности отталкивали мою мать. Я и мои потребности прятались в моем шкафу, исчезали в сказках. Я начала выдумывать себе мир, в котором мои потребности не существовали.

Каждый из нас хранит бесконечные мешки с безделушками из детства: коллекции обид, длинные списки оскорблений меньшей или большей значимости, прославленные воспоминания. В эмоциональном плане люди те еще барахольщики. Эти мешки определяют нас. Мой багаж делал меня той, кем я быть не хотела: запуганной девочкой, чувствительным растением, в чем-то нуждающимся, ненасытным. Я начала еще в раннем возрасте пытаться освободиться от этих мешков. Я стала выстраивать новую роль. Я придумала новый план. Когда мне было шесть, я записала его зеленой ручкой и закопала на заднем дворе. Мой план: стать худой, стать великой, освободиться.

Уже тогда я верила, что когда стану худой, уеду из дома, стану великой в чем угодно, стану больше похожей на маму, у меня наконец-то появится что-то свое — что-то, хотя тогда я бы этого даже и не выговорила, похожее на идентичность. Теперь, оглядываясь назад, я могу сказать, что пыталась освободиться от чего-то вроде судьбы: быть точной копией одного из своих родителей, приводя тем самым другого в бешенство. Каждый из них по очереди выплевывал: «О, ты такая же как твой отец/мать» и ликовал, когда я делала что-то, свойственное им: «О, ты прям как я».

Когда мне было восемь лет, война моих родителей достигла своего пика, неведомого мне. Мой отец сообщил матери, что он от нее уходит и забирает меня с собой в Миннесоту, где он вырос. Моя мать сказала, что поедет тоже. Он мерзко возразил, что не помнит, чтобы звал ее с собой. Она боялась, я слышала, что он меня у нее отберет — небезосновательное опасение. Теперь, оглядываясь назад, он говорит, что «благодарен ей за мудрость». Они сказали мне, что мы переезжаем. 4 июля 1982 года моя семья перебралась в Миннесоту. Спустя год и три месяца я ела чипсы «Фритос», чесала ногой собаку, а потом неожиданно направилась вниз по лестнице.

ГЛАВА 2

БУЛИМИЯ

Миннесота, 1982-1989гг

«Но когда кролик достал самые настоящие часы из своего жилетного кармана, и посмотрел на них, и прибавил прыти, Алиса вскочила на ноги, ибо не могла припомнить, чтобы прежде ей доводилось видеть кролика, у которого был бы жилетный карман, не говоря уже о часах, которые можно оттуда достать. Так что Алиса, сгорая от любопытства, побежала по полю вслед за кроликом, и как раз успела увидеть, как тот нырнул в большую нору под изгородью.

В следующий момент Алиса нырнула за ним, ни на миг не озаботившись, как же она будет выбираться обратно».

Мы купили большой передвижной дом — это был солнечный день, на фотографиях мы щуримся, прикрываем свои глаза руками — и взяли курс на восток в Идайну, малюсенький богатый пригород на границе с Миннеаполисом.

Мои самые яркие воспоминания о путешествии через всю страну — мой отец, ведущий восемнадцатиколесный грузовик марки Hertz впервые в его жизни, моя мама за рулем старого Форда, мой отец, подогревающий курицу в Рино, практически умирая (еда, смерть). Вид из кабины на скалы, вид не огороженного обрыва, спускающегося в бездонную бездну. Я притянула к себе мягкие игрушки и закрыла их глаза ушами, чтобы они этого не видели (смерть). Я помню пирожное «запеченная Аляска», которое ели мои сводные братья в Еллоустоуне на свой пятнадцатый день рождения (еда). Есть еще воспоминание о том, как я стояла перед зеркалом в номере отеля в Вайоминге, паникуя по поводу своих волос, глядя на свое тело и «осознавая», что я толстая, толстая, толстая. Мои бедра, живот и лицо были толстыми (тело, еда). Я заливалась слезами. На фотографии того дня в альбоме моих родителей — я в спортивном костюме в цветочек с мокрыми после восьмого путешествия в раковину волосами, пока я одержимо пыталась сделать их идеальными — я в полуулыбке, ссутуленная, с опухшим от слез лицом.

В тот год, когда мы переехали в Миннесоту, смутное представление моей семьи о стабильности ослабло. Мои родители были вместе только потому, что каждый из них хотел быть мне родителем. Вдобавок у обоих были проблемы с работой. Они были в стрессе.

Видимо, после того, как суматоха от переезда успокоилась, они стали снова нравиться друг другу. Я же, в свою очередь, стала совершенной невротичной. Мои неврозы стали сюрпризом даже для меня. Ни с того, ни с сего я превратилась черт знает, во что. Вполне возможно, что у меня было преддепрессивное и/или тревожное расстройство и/или мания, и растерянность просто дала этому возможность проявиться. И оно проявилось. Практически сразу после того, как мы приехали, у меня развился острый страх всего. Я была ходячим сгустком тревожности, могла легко расплакаться, боялась темноты, детей в школе, учителей, солнца, луны, звезд. Я сама себе придумала, что молитва может помочь. Я стала постоянно молиться, остервенело, одновременно всматриваясь во все вокруг, чтобы понять, никто ли на меня не смотрит. Я падала на колени, давя ногтями в ладони, дико молясь о том, чтобы Бог простил меня, маниакально бормоча: «Пожалуйста, Господи, прости меня, не дай мне растолстеть, прости меня за мои грехи, благослови мою мать и отца, и собаку, и моих друзей, и прости меня, и спасибо за книги и прости меня, и не дай мне растолстеть, и прости, что полила свой цветок 7-апом».

Неожиданно все неодушевленные предметы оказались наделены вышеупомянутыми «примитивными магическими способностями» — от ступенек до стульев, от книг до вилок, от занавесок до лампочек. Все должно было находиться в строго определенном порядке: кровать на определенном месте, часы смотрят в определенном направлении, так что все произойдет вовремя. Я помню, как лежала в кровати своих родителей и смотрела, как часы меняют свои карточки с номерами: 5:21, 5:22, 5:23. Я должна была удостовериться, что время не остановилось, что ужин будет тогда, когда они сказали. «Уже 45 минут!» — крикнула я вниз, разразившись слезами, когда ужин все еще не был готов. Время меня подвело. Ничто не происходило в нужном порядке. Я все время разговаривала сама с собой — в кровати, в ванной, в парке, во дворе. Я составляла списки — примитивная форма плана на день — тщательно расписывая каждый день. Дни, в которые было написано «ничего», повергали меня в маниакальную суетливость — что же я буду делать? С кем буду играть? Кто составит мне компанию и поможет пережить это время? Я сохранила калифорнийские номерные знаки, чтобы им не было грустно, когда их выбросят. Я лежала в своей кровати с куклой-клоуном — подарком от калифорнийских друзей, заводя ее снова и снова, чтобы она играла «Send in the Clowns». Невыносимо грустное звяканье куклы, серебряная слеза, нарисованная на ее щеке, заставляли меня плакать. Я говорила с ней, аккуратно подпирая ее подушками, говоря ей не быть такой грустной. Все будет хорошо.

«В исследовании пациентов с анорексией, большинство страдали от детских тревожных расстройств приблизительно за пять лет до начала заболевания1».

Первый год в Идайне мы жили в ужасно уродливом, коричневом дуплексе с плоской крышей на шумной улице. Ковер в моей комнате был тошнотворно зеленым. У меня появилась новая школьная одежда. Я не носила джинсы для стройных, я носила «обычные», не как моя кузина, за которой я бегала как щенок, и которой я стремилась подражать всеми способами — факт, который как я помню, обсуждался между моей матерью и тетей. У меня развился глубокий, приобретенный страх джинсов, который у меня до сих пор есть. Я задерживаю дыхание и закрываю глаза, когда натягиваю пару в примерочной, в страхе, что сейчас они, как тогда, застрянут на моих бедрах, и я так и останусь стоять и смотреть на огромные бедра, которые, будь я хорошим человеком, были бы стройными. Стройный — это такое странное насмешливое слово, соскальзывающее со ртов. Это слово девушки из рекламы женских джинсов в 80х, заскальзывающей в них как змея.

Я не была стройной. Я была обычной. У меня было серое платье, которое, по словам моей мамы, было «милым». Но я не хотела быть милой. Меня тошнило от этого «милого», я хотела быть стройной. Или классной. Платье представляло из себя бесформенный квадрат из серого флиса с двумя желтыми полосами вокруг бедер. Я надела его, когда она его принесла, встала на унитаз и заорала: «Я выгляжу как слон!» Она сказала: «Нет, милая, ты выглядишь мило». Я рыдала, пока она заплетала мне волосы. Я их распустила, потому что прическа была сделана не идеально. «Петухи,» — сказала я. Она в замешательстве подняла руки и ушла из комнаты, качая головой. Я снова встала на унитаз, подняла платье, разглядывая себя со всех сторон.

Возможно, кому-то уже стало очевидно, что я находилось на краю пубертата. У меня он начался ужасно рано, и я подозреваю, тогда еще никто его не хотел. Я была удивлена больше, чем кто-то другой, мне никогда не объясняли ничего о сексе — кроме каких-то абстрактных вещей. Я все еще была бы признательна за какое-то объяснение того, почему созрев в возрасте восьми лет, я обнаружила три абсолютно невостребованных волоса на самом неподходящем месте, когда взгромоздилась на туалет. Я взяла щипчики, выдернула их, недоумевая, не превращаюсь ли я в какой-то вид обезьяны. Чем больше я каждый день выдергивала, тем больше их появлялось — странных, похожих на проволоку маленьких волосков до тех пор, пока у меня не появилось то, что я могла описать только как маленькую бороду между моих ног. В конце концов, осознав, что эти усилия были бесполезны, я бросила выщипывать волосы. Несколько лет спустя, когда я была на вечеринке с ночевкой с другими девочками в коротких пижамах и с хвостиками, они признавались во время стыдливой игры в правду или вызов, что они считали свои лобковые волосы, а я думала: «Считали их? И какой из них первый?» В восемь лет я стояла на краю ванной так, что могла видеть в зеркале, как мои бедра неожиданно расширились, мои запястья, мои кости и живот стали расти быстрее. Моя склонность врезаться во все со всей силы, как мини-грузовик, обернулась жестокой ненавистью к моему телу. У меня был кризис пространственных отношений, становившийся все сильнее под моей кожей и влиявший на мой рост, ширину, мои локти и колени. Я превратилась в Алису под действием волшебной булки….

1 Международный журнал РПП, Апрель 1995.

Продолжение следует…

Перевод: Александра Счастливая

Под редакцией: Екатерины Михайловой

НЕ ЗАБУДЬТЕ ЗАБРАТЬ БЕСПЛАТНЫЙ ВИДЕО КУРС «Я СПРАВЛЮСЬ С БУЛИМИЕЙ И ПЕРЕЕДАНИЯМИ САМ»

*»Данный материал представленный в электронном варианте является собственностью автора и размещен только для ознакомления.»

2 Comments

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *