Книга. Худеющие. Воспоминания об анорексии и булимии. Часть 3

Home / КНИГИ О БУЛИМИИ, АНОРЕКСИИ И КОМПУЛЬСИВНОМ ПЕРЕЕДАНИИ / Книга. Худеющие. Воспоминания об анорексии и булимии. Часть 3

Я родилась в Уолнат-Крик, штат Калифорния, у пары исключительно интеллигентных, веселых, замечательных людей, которые, возможно, были далеко не лучшими кандидатами в родители. Стоит также отметить, что я, в свою очередь, не слишком была готова для детства, и мне следовало бы родиться полностью оформленной — как ребенок Морка и Минди1, который вылупился из яйца стариком и молодел с годами. Я была случайностью. Мое зачатие стало причиной для моей матери запереться в ванной и проплакать три недели, пока мой отец не вынимал сигарету изо рта на заднем дворе под деревом черешни. Похоже, до них дошло что-то одновременно в момент моего рождения, так как я была встречена с гораздо большей радостью, чем можно было бы ожидать. У меня было счастливое детство. Сама по себе я не была счастливым ребенком, но, по крайней мере, все было довольно увлекательно. И, безусловно, драматично.

Я знаю, что было время, когда все было в порядке. Я лазила по холмам, каталась вниз по золотистой траве на бумажных пакетах, играла у ручья, влезала на дерево черешни. Я не помню детство, полное хаоса. Я могу назвать его хаотичным только в ретроперспективе. Я никогда не знала, что происходит между мной и людьми, что они сделают дальше, были ли они здесь или ушли, были ли они взбешены или злы, или счастливы, или приветливы. Цвета того времени в моем уме золотой и зеленый — деревья и холмы — и жара, просто невероятная жара. Верчение в постели в те летние вечера, когда солнце еще не зашло. Через открытое окно я могла слышать звон стекла, музыку голосов, смех с улицы. Я могла чувствовать запах удушливого летнего воздуха, пыли, сада, чудесных цветов, наркотический привкус эвкалипта, разливающегося по легким. Засуха позднего лета, воздух, дрожащий над дорогой за ручьем, серый в яблоках конь в ярде вниз по дороге, черемуха, лимонные деревья, грецкий орех, женщина в белом. Окаменевшие розовые следы от чьего-то дома, окрашенного розовой штукатуркой, апельсины, которые мы ели с какой-то женщиной. Парфюм и сигаретный дым, вечеринки до поздней ночи, когда я уснула среди пальто на кровати, быстротечные сны, смешанные с тенями и словами. Перспектива мира с уровня пятой точки, поиск зада твоей матери в толпе, ощущение запаха и сверкание вина в бокалах, мужчины с бородой и низкий смех, смокинги, какое-то чувство замысловатого танца костюмов и масок. Это был мир, который я сквозь замочную скважину лет наблюдала и к которому пыталась прикоснуться.

Это не было несчастливое детство. Оно было непростое. Было такое чувство, как будто я одновременно проживала и наблюдала свою жизнь, страстно желая получить к ней доступ и несмотря на это боясь того, чего мне так хотелось. На самом деле, вся моя жизнь была такой, двигалась внутрь и наружу повседневного мира, одновременно очарованная и напуганная его чувственностью. Параллели моего подхода к еде и к телу поразительны: булимия, пищевые пиршества и затем выплевывание еды назад; анорексия, отказ от еды и пиршество голодом, как таковым.

Я была довольно нервным ребенком. Я боялась, что шах Ирана находится под моей кроватью в ожидании подходящего момента, чтобы схватить меня и утащить. Я ужасно, просто невыносимо, боялась темноты и моих фантазий о человеке-козле, который украдет меня ночью, пока я сплю. Люди нервировали меня. Я предпочитала оставаться в своей спальне с плотно закрытой дверью, с туалетным столиком придвинутым к ней (он был очень легкий) и свернуться калачиком в своей кровати с книжкой.

Годы спустя в терапевтической карте будет написано:

«Мария хочет жить в обособленном мире… закрытом для доверия к людям… склонна отталкивать людей, если они пытаются чересчур сблизиться с ней».

Терапевты напишут:

«Чересчур бдительна. Сильнейший страх одиночества. Контролирует страх потери с помощью страха еды».

Мир за пределами моей комнаты казался соблазнительным, пленительным, но слишком опасным для меня. Это чувство опасности могло передаться мне от отца — через его параноидальную гиперопеку. Мое собственное чувство неадекватности перед лицом угрожающего мира могло частично возникнуть во мне благодаря попыткам моей матери сбить меня с ног. Я неверно истолковала ее позицию. Теперь она говорит мне, что беспокоилась о том, чтобы я не мечтала слишком о многом, и чтобы потом мне не было больно. Хотя то, что я видела, это были ее скептически поднятые брови в ответ на мое бормотание о том, как я летала сегодня днем, ее узкая спина, шелестящая по дому, пока я поспевала за ней, пытаясь пробиться через ее выборочную глухоту. «Мам. Мам. МАМ!» «Что? — в конце концов говорила она, — не ори». Я помню, как она пыталась читать в гостиной, когда мне было четыре, с рукой у уха в то время, как я беспорядочно дубасила по пианино, крича: «Мам, слушай! Мам, слушай!» «Что такое, Мария?» — спросила она. «Я играю Баха! Мам!» Она подняла себя с дивана и вышла из комнаты, голос и запах Шанель №5 последовали за ней: «О, Мария, — сказала она, — это не Бах».

Я прекратила дубасить по клавишам. Я думала, что и так это знаю.

В терапевтических картах есть цитата из моих родителей, которые говорили, что чувствовали необходимость «понизить мои ожидания». Они, видимо, упомянули не раз, а четыре раза в течение одной сессии, планы, которые я строила в день рождения, когда мне исполнилось три года — на вечеринке, которая была продумана до мелочей. Их «снижение моих ожиданий», которое было больше похоже на устойчивое сомнение в моей способности сделать нечто большее, чем хорошенько высморкаться, будет продолжаться с моего раннего детства до… ох ты, до прошлого года. У этого был интересный эффект: мое поведение стало даже более грандиозным по мере того, как я становилась все менее уверена, что смогу справиться даже с простыми задачами, не говоря уже о том, чтобы добиться сколько-нибудь значительного успеха2. Мои родители, как я понимаю, считали, что у меня крыша поехала. Кто знает? Может, они и были правы. Их цитаты в картах: «Страхи, ночные кошмары, слишком много фантазий».

Крики ночью, рыдания, пока я нащупывала в темноте свой путь к двери родительской спальни через бесконечный дом, бессвязные рассказы о монстрах, которые воруют пенни из моей банки, отчаянный плач: «Я не знаю, сколько у меня теперь», — завывала я. Мой отец небритый, в полосатой пижаме, садился сонно в кровати, а потом транспортировал меня назад в мою комнату, чтобы спеть мне песенку в темноте, пока я не усну. Магнитофон, который я держала у себя под подушкой проигрывал «книжки на пленке». Я клала на него голову, слушая историю снова и снова посреди ночи, уверенная, что если продолжу слушать достаточно долго, утро придет, а если нет, то та жуткая молитва станет правдой, и я умру до того, как проснусь.

Психотерапевты писали эти слова в своих заметках: «Магическое мышление». Их книги называют это «склонность понимать метафоры конкретно» и «приписывать примитивные магические способности» объектам3. Например, магические способности можно приписывать еде. Как если мне три года, и я стою на стуле, делая себе яблочный сэндвич, и если я съем его точно за двадцать укусов — не меньше и не больше — то тогда я буду счастливой. Если я съем его больше, чем за двадцать укусов, то буду грустить. Мне 19 лет, я вешу тридцать килограммов и если съедаю упаковку йогуртов в день, и это занимает у меня точно два часа, и я выкуриваю сигарету каждые пятнадцать минут, чтобы доказать, что могу перестать есть, то я буду в безопасности, смогу удерживать свою власть над собственным телом, жизнью и миром. И наоборот, если на мой язык попадет небезопасная еда, она не пройдет через мое тело стандартным биологическим путем, а волшебным образом заставит меня увеличиваться, словно Алису, которая съела не тот кусок пирога.

Дети не редко придумывают сложные системы с целью самозащиты — чтобы дать себе ощущение контроля над собственным окружением: воображаемые друзья, строго определенное расположение мягких игрушек в их кровати. Логично, что они прекратят так хвататься за эти системы по мере того, как разовьют в себе понимание безопасности в них же самих и в мире. Мои системы — точное расположение безделушек на туалетном столике, мягких игрушек, наделенных «примитивными магическими способностями», определенный способ хождения по улице, и странные ритуализированные пищевые привычки, даже в самом глубоком моем детстве (количество укусов, размер укусов, порядок укусов, количество жеваний) — были системами, которые работали буфером между мной и миром. Фокусировка на мелочах меня успокаивала. Это был всего лишь простой отказ поднять глаза на большой мир, от которого вечно расширялись мои зрачки, заставляя меня щуриться и уклоняться от яркого света. Анорексия, а в дальнейшем и булимия — это очевидная система. И она показала, в моем случае уж точно, неспособность поверить в то, что я была в безопасности в себе самой и в своем мире.

Оглядываясь назад, я вижу, что проблема состояла в том, что целая куча противоречивых вещей происходили в одно и то же время. Я жила в идеальной маленькой семье — трое против целого мира, команда. И мы действительно были очень близки большую часть времени. Дело в том, что изменчивость вещей беспокоила нас всех. Все продолжало переворачиваться вверх дном, и идеальная маленькая семья разлеталась на части при малейшем прикосновении, команда делилась на отдельные команды, игроки меняли стороны без всякого предупреждения. Мой отец — выдающийся и находящийся в жестокой депрессии человек, бывал по очереди то обожающим, то нестабильным. Моя мать — выдающаяся и жестоко подавленная женщина, бывала по очереди нежной и холодной. Дом моего детства мог вполне сойти за автодром. Каждый из нас бешено ездил вокруг, врезаясь один в другого и отлетая рикошетом назад. Я лично не заботилась об этом. Я обычно ретировалась в свою комнату или в ванную, где все было тихо и последовательно минута за минутой. Белые занавески всегда были одинаковыми. Покрывало с маленькими розовыми цветами тоже всегда было одним и тем же, так же как и интерес к моим бесконечным коллекциям: камней, коробочек, перьев, всяких безделушек, керамических уточек, аккуратно расставленных и переставленных на моем туалетном столике снова и снова, обсессивно-компульсивно организованных и запылившихся, и перерасположенных. Книги и угол, в котором я пряталась, всегда были одними и теми же.

А мои родители всегда были разными. Открывая дверь своей спальни, я никогда не знала, кого обнаружу: отца, любящего и веселого, который хочет поиграть? Отца с красным лицом кричащего на мою мать? Пинающего собаку? Мою маму — веселую и жаждущую поболтать? Мою маму с окаменевшим лицом шипящую на моего папу? Шуршащую дверью, словно шелест шелка? Своих родителей — нарядившихся, с душком парфюма и скотча, желающих отправиться куда-нибудь поужинать в 11 вечера? Родителей, суетящихся вокруг меня с ужасно обеспокоенными взглядами на лицах, желающих знать, почему вдруг я залилась слезами?

Или я обнаружу пустой дом? Няньку, сидящую перед телевизором, смотрящую «Лодку любви», предлагающую мне английские маффины с медом? «Нет, спасибо», — говорю я. Я ждала в своей комнате в шкафу под одеялом — с фонариком в одной руке и книгой в другой, пока не услышала звук остановившейся машины, приглушенные крики споров, хлопающие двери. Тогда я мчалась в свою кровать, натягивала одеяла на голову, утыкалась лицом в подушку, зажмуривала глаза, претворялась спящей.

Если у вас булимия, то вы, скорее всего, из хаотичной семьи. Если вы аноректик, то вы, скорее всего, из ригидной и контролирующей семьи. Дело все в том, что моя была и такой, и такой.

В детстве каждый из нас проходит через процесс развития саморегуляции — успокоения, прекращения потока слез, отпускания страхов. Этот процесс необходим. Обычно дети смотрят на своих родителей в поисках примера и подражают им. И вы оказываетесь в некотором затруднении, если средства саморегуляции ваших родителей несколько странные.

Мой отец ел как слон, пил как лошадь, курил как сапожник и кричал. Моя мама прекратила есть и становилась острее, тоньше и тише. Я посмотрела на обоих и сделала выбор в пользу того и другого: есть, вырывать, голодать, орать, сбегать, пропадать, снова появляться орущей и худющей, курить, курить, курить. Безусловно, было огромное множество других факторов, которые помогли сформировать мою анорексию и булимию, но прототип я вынесла из-за обеденного стола своей семьи и усовершенствовала его. В то время как взаимоотношения моих родителей всегда были очень сложными, был и простой факт о том, зачем они использовали еду — один, чтобы превышать, вторая, чтобы недополучать — как средство коммуникации, обретения комфорта, поиска. Еда в моей семье была проблемой. Большой проблемой. Психотерапевты говорят, что два распространенных элемента в семьях аноректиков — это фокус на еде и диете и значительная степень личного беспокойства по поводу одного или обоих родителей. Мой отец был запойным алкоголиком, постоянно ел, и был одержим своим весом — он сидел на диетах, ругал себя за их несоблюдение, называл себя свиньей4. Моя мать была бывшим — или тайным? – булимиком со странными пищевыми привычками. Она некоторое время ела нормально, затем садилась на диету, придиралась к своей еде, отказывалась от нее, пялилась в зеркало на свой зад.

Наблюдение за ними в процессе еды разворачивало такую картину: мой отец — ненасытный — пытался «поглотить» мать. Моя мать — надменная и упрямая — оставляла моего отца на тарелке «нетронутым». Они с тем же успехом могли бы громко закричать: «Ты мне нужна»/«Ты мне не нужен».

И там же сидела я на своем стуле — в два, три, четыре года — отказываясь есть, что создавало возможность отвлечься от осязаемого напряжения, которое прямо гудело между ними. Я стала их общим интересом: «Поросенок, — говорили они, — пожалуйста, ешь».

Это, как расскажут нам потом психотерапевты, называется быть «носителем симптома». Тебе приходится устраивать такую мини пантомиму на тему проблем своей семьи, играя каждую из ролей, и все хлопают, а ты кланяешься. А в реальности происходит следующее: все бросаются суетиться вокруг тебя и на некоторое время прекращают ругаться. Это работает только для одной-двух госпитализаций. Потом они начинают считать тебе чокнутой, так что тебе приходится придумывать своим бесконечным голодовкам объяснение получше.

«Родители человека с анорексией часто поглощены мыслями о себе самих, хотя публично ведут себя так, словно волнуются за членов своей семьи»5. Я была единственным ребенком своих родителей — и это плохая новость, потому что ты же их гордость и радость, и одновременно их проклятие. Ты постоянно получаешь повышенное внимание и становишься объектом манипуляций. У моего отца было двое приемных сыновей от предыдущего брака, которые проводили иногда у нас время, и которых я обожала. Когда их рядом не было, не было и никакого другого смягчающего фактора, другого фокуса внимания. Мои родители приводили друг друга в бешенство, но каким-то образом всегда были связаны со мной, сонаправлены через меня или отражались от меня.

Ты постоянно исполняешь такую мини чечетку, пытаясь заставить то, что вполне очевидно, не работает, работать. Ты воображаешь себя маленьким Геркулесом, поднимающим спорящих родителей себе на плечи. Ты также начинаешь от этого уставать, так что нет ничего удивительного в том, что в один прекрасный день ты проявляешь волю и выходишь из игры. Пробуждаешь себя. Роняешь их — ой… Отправляешься на больничную кровать, где все заботятся о тебе. Где ты, мстительная и наказывающая, можешь повернуть к ним впалые глаза и сказать: «J’accuse6».

Вследствие чего они тут же начинают винить друг друга за то, что ты превратилась черт знает, во что.

Давайте договоримся, что это решительно не их «вина». Если кто-то говорит тебе прыгнуть с моста, это не обязывает тебя прыгать. Но если ты-таки это делаешь, то всегда можешь винить их в том, что они тебя к этому подтолкнули. Было бы слишком просто свалить всю вину на моих родителей, если бы мне не было так болезненно очевидно, что мне было очень любопытно ощутить, каково это — падать.

Психотерапевты называют это «спутанность», «триангуляция». Они говорят о «путанице местоимений» в семьях вроде моей, ситуация, когда каждый как бы направляет больше внимания на идеи, ощущения, потребности других людей, чем на свои собственные. Они говорят, что «аноректики с ранних лет научаются нести больше ответственности за восприятие другими их потребностей, чем за сами эти потребности» 7. Это становится эдаким чревовещанием на широкую ногу: Папа думает, что мама была с ним жестока, так что он ведет Марию есть мороженое. Мария вся такая хорошая, так что папа счастлив, а мама ревнует. Мама думает, что папа пытается вытолкать ее из семьи, так что мама покупает Марие новые книги, которые, по мнению папы, для Марии слишком старые, и они ругаются на кухне, пока папа готовит ужин8. Бабушка Донна, мамина мама, приезжает в гости, сообщает Марии, что она не была бы такой толстой, если бы ее отец не кормил ее слишком много (бабушка Донна абсолютно слепая, а Мария вовсе не толстая). Бабушка Эллен, папина мама, приезжает в гости, кормит Марию днями напролет без остановки и отпускает зловредные замечания по поводу того, какая ее мама худая.

1 Сериал «Морк и Минди» (1978 — 1982гг) — амер.сериал с Робином Уильямсом и Пэм Доубер в гл.ролях. (прим.пер.)

2 Что бы это слово не означало. К вопросу о дальнейших размышлениях о том, что такое успех, см. гл.5. Моя неуверенность по поводу достижений и успеха, смешана со взволнованной уверенностью их важности, приведет к неистовому трудоголизму к шестнадцатилетнему возрасту, а также станет кормить мою идею о том, что булимия — или «худоба» — это единственный успех, которого я когда-либо в полной мере достигну. (прим. автора)

3 Noelle Casky, «Interpreting Anorexia», in The Female Body in Western Culture, ed.Susan Suleiman, 183. (прим.автора)

4 Дружеские прозвища, возможно, были довольно мягкими, и все же заслуживает упоминания тот факт, что мой отец звал себя Мистер Свин, мою мать Доктор Свинья, а ко мне (до тех пор, пока мое расстройство пищевого поведения не было рассекречено за пределами туалета) обращался Поросенок. Ни один из нас не является и никогда не был толстым, и я понятия не имею, откуда это взялось вообще. (прим.автора)

5 Zerbe, 131-32. (прим.автора)

6 Я обвиняю(фр.). (прим.пер.)

7 Hilde Bruch, cit. Casky, 178. (прим.автора)

8 Исследования показали, что конфликты во время еды могут обострять пищевую зависимость. С точки зрения культуры существуют некоторые доказательства того, что особенно модный сегодня тренд уединенной еды в общем ведет к странному приему пищи, выбору еды, который не был бы сделан в ситуации обеда с семьей или в социуме: люди, которые едят в одиночестве, склонны выбирать то, что некоторые называют «едой для комфорта» или в моем случае «компульсивной едой»: высокое содержание углеводов, соли и жиров, маленький объем, чтобы можно было удовлетворить голод и продолжить есть после наступления насыщения. В то время как моя собственная семья ела ужин вместе каждый день, я по мере того, как становилась старше, все чаще ела одна — и ела больше углеводов, сахара и жиров. (прим.автора)

Продолжение следует

Перевод: Александра Счастливая

Под редакцией: Екатерины Михайловой

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *