Книга Худеющие. Воспоминания об анорексии и булимии. Часть 6

Home / КНИГИ О БУЛИМИИ, АНОРЕКСИИ И КОМПУЛЬСИВНОМ ПЕРЕЕДАНИИ / Книга Худеющие. Воспоминания об анорексии и булимии. Часть 6

Годы, которые я провела в начальной школе в Идайне, прошли в каком-то тумане омертвения. В третьем классе мы стали собираться с соседскими девчонками в подвале под лестницей, подкрепляя мое яростное еженощное самобичевание за бесконечные грехи. Секс был запрещенной темой в моем доме. Никто мне никогда не объяснял, откуда берутся дети, хотя я это, разумеется, выяснила — и как и свойственно детям стала с особым интересом относиться к этому делу. Этот интерес, однако, вступал в недюжинный конфликт с моей сумасшедшей тревожностью, и вдруг, скорее, невинные трения и хихикания, в которые я была вовлечена, оказались ужасным, грязным и неправильным злом, приковывающим меня к кровати, заставляющим лежать тихо, надавливая руками на виски, чтобы засунуть боль и несущиеся мысли назад. В моей груди со вздохом открывалась огромная дыра — широкая, словно грустное солнечное небо, в которое я смотрела.

Принято считать, что женщины с расстройствами пищевого поведения (булимия, анорексия, компульсивное переедание и т.д.), наделены невротическим страхом перед сексом, и что он проявляет себя в пубертате в отчаянной попытке предотвратить появление все более заметных половых признаков на их телах. У некоторых женщин действительно есть этот страх, но в некоторых случаях причины, возможно, менее связаны с индивидуальным страхом перед сексом — я сама секса не боялась, просто мне было стыдно, что он кажется мне таким соблазнительным — чем со страхом, что другие люди увидят их и осудят их за их сексуальность. Люди с пищевой зависимостью часто гораздо более озабочены восприятием других людей, чем собственными чувствами. Страх сексуальности может быть связан с культурой, которая имеет высокую степень неопределенности, неоднозначный взгляд на женскую сексуальность, так же как и с семьей, которая такие взгляды разделяет. Родители в ответ на мое общее схождение с ума — жалобы из школы на то, что я говорила о грязных вещах с другими девочками, их ощущение, что мы с моими подружками делали что-то гадкое в подвале — не усадили меня и не объяснили, что сексуальные чувства это нормально, но что мне стоит держать тх при себе. Они таращились на меня недоуменно и зло и говорили прекратить употреблять «грязные» слова.

В четвертом классе я была ужасно обеспокоена странным и болезненным набуханием на моей груди, утолщением сосков. Я втащила маму в мою комнату, задрала майку и сказала: «Смотри! Что-то не так! У меня рак!» Она посмотрела на мою грудь и отвела меня к врачу. Он был очень милым и сказал: «Она просто начинает развиваться». «О», — сказала моя мама. «О», — согласилась я. Мы сели в машину и поехали домой. Через какое-то время я спросила: «Что это значит?» «Это значит, что у тебя появится грудь», — ответила она. «О», — сказала я. «О, дорогая», — ответила она. Я посмотрела за окно, увидела МакДональдс, мимо которого мы проехали, магазин мороженого и магазин свежих пирогов. Был солнечный день и ремень больно давил мне на грудь. Я переключалась с одного на другое. «Господи, прости меня за все». Я считала дороги, машины, вдохи, считала, считала, считала даже пульсацию у себя в голове.

Я осознаю, что переходный возраст — это не какое-то редкое явление, но я:

а) не была к нему готова и

б) не хотела его.

Мое тело, которое я ощущала непослушным, вдруг сделало то, чего я всегда и боялась. Оно переметнулось в лагерь противника. Без разрешения и без предупреждения мое тело начало «расцветать». Так как я давно решила, что я толстая, это стало настоящим кризисом — то, что мое тело, как и тело любой другой девочки, приобрело значительно большее число жировых клеток, чем у него когда-либо было. В этот момент то, что было ноющим, скрытым дискомфортом по поводу тела, стало абсолютной одержимостью.

Вместе с четвертым классом, как и монотонно набухающим мерзким телом, пришел так же новый дом, удвоившаяся тревожность, бессонница, ночные кошмары, компульсивное переедание, головные боли и отчаянный страх одиночества. Так как я «мазохистка», я упрашивала родителей разрешить мне остаться дома одной после школы. Они оба много работали и обычно со мной были няньки. Я не была ребенком (ревела я) и не нуждалась в присмотре. Это был вопрос принципа. Я хотела, чтобы они считали меня ответственной, я хотела, чтобы они мне доверяли. Видимо, они согласились с тем, что я уже была достаточно взрослая.

По правде говоря, последнее, чего мне хотелось, это остаться одной. Как только я поворачивала на свою улицу, пустые глаза дома начинали таращиться на меня. Я представляла все, что внутри: зеркало в моей комнате, в моей ванной, в ванной на первом этаже, в прачечной. Я думала о том, что съесть, когда попаду внутрь. Была ли я голодна. Да не так уж. Я была ошеломлена временем, пустым пространством передо мной, несколько часов растягивались в тонны тишины, дом был так же исполнен грустного света, как и моя грудная клетка. Пока я проходила квартал по пути к дому, паника возрастала. Я пробегала остаток пути, открывала дверь, бросала рюкзак на пол и искала успокоения перед холодильником, с бьющимся в груди сердцем. Я намазывала сыр на тост и ела. Еще сыра, еще тост. Хлопья. Грибы, жаренные в масле и бренди. Наполняя рот, дыру в сердце, я проводила бесконечные часы молчаливого оцепенения от еды.

Вполне предсказуемо, что эти часы, проведенные в компании телепередач и их повторов, добавили мне несколько килограммов. Время, когда я разглядывала себя в зеркале по вечерам, проходило с сильными щипками своих бедер, и еще сильнее — пока они не станут розовыми, шлепками по своему заду, чтобы проверить, трясется ли он, чтобы можно было сказать — «толстая с…ка». Я поворачивалась вокруг перед зеркалом снова и снова, как кукла на музыкальной шкатулке, с измученным лицом.

И вот пришел тот день, когда наевшись чипсов, я отправилась вниз по лестнице в ванную. Никто мне не рассказывал об этом. Это просто казалось очевидным, что если ты можешь положить это внутрь, значит, ты можешь так же извлечь это назад.

Когда я вернулась, все изменилось. Все было спокойно, и я чувствовала себя очень чистой. Все пребывало в порядке. Все было так, как и должно было быть. У меня был секрет. Это, безусловно, был такой виноватый секрет. Но это был мой секрет. У меня было что-то, за что можно было держаться. Компания. Это успокаивало меня. Это наполняло меня и опустошало.

Но, как это обычно бывает в случае с булимией, это одновременно заманчиво, соблазнительно и ужасающе. Это делит мозг на две части: ты принимаешь внутрь, ты отвергаешь; ты нуждаешься, ты не нуждаешься. Это неудобный раскол, даже в самом начале. Но все же вначале аргументы «за» кажутся более весомыми, чем «против». У тебя появляется некоторая фокусировка, твои мысли не мчатся так быстро. Они остаются в организованном ряду: иди домой, поешь, вырви. Проблема твоей жизни — твое тело. Оно определенно, имеет начало и конец. Проблема будет решена с помощью сокращения тела. Сдерживай себя.

Ты больше не сталкиваешься с угрозой после того, как открываешь дверь и проваливаешься в белый свет молчаливых часов и дикого беспокойства, пока ты прохаживаешься взад-вперед по холлу, сидишь на диване, пялясь в окно на уходящий за озеро свет. Теряясь в свете и нехватке границ, сидя там и слушая слова, свистящие в твоих ушах, слушая свое дыхание или ветер, или свет, гулко проходящий сквозь дыру в твоей грудной клетке. Забывая, кто ты, где ты и есть ли ты. Теряясь в мыслях о том, что должно быть, придумываешь себе все, что твоя жизнь тебе снится. Ты смотришь на свою руку перед лицом, окруженную светом, и твое сердце бренчит, когда ты думаешь: «Я сплю, я даже не здесь, я вообще не существую». Эта мысль так привлекательна — что тебя нет. Мысль о том, что если ты достаточно долго будешь смотреть на озеро, то исчезнешь в белом пламени света на голубом фоне, который, кажется, находится в сантиметрах от твоего лица. Это затягивает тебя и ты всматриваешься лишь чуть-чуть испуганная. И затем ты вскрикиваешь, ошарашенная, когда твоя мать заходит в дверь. Ты ударяешься о землю. Темно. Вечер. Ты здесь и твоя мать смотрит на тебя, спрашивая: «В чем дело?»

Ничего больше. Сумасшедшая девочка. У тебя просто крыша едет. Зайди в дверь, поешь. Заполни пространство. Удерживай себя на земле.

«Могут ощущать мир странным и деперсонализированным… Для человека с булимией, часто непонятно, что снаружи тела, а что внутри… обжорство — это попытка ощутить контроль над происходящим… Очищение устанавливает границы тела с помощью удерживания содержимого снаружи… Поиск ощущения себя живым и наполненным с помощью принятия внутрь … веществ… обусловлено тем, что человек постоянно испытывает ощущение природной пустоты или смерти»1.

Вскоре после того, как я стала булимиком, я отправилась в библиотеку в поисках книги об анорексии под названием «Лучшая маленькая девочка в мире»23. Я хотела быть как она: замкнутая, сдержанная, холодная, полностью поглощенная своей собственной одержимостью, абсолютно чистая. Отказывающаяся от всего. По факту это такая романтизированная история, которая написана врачом не с целью рассказать о той, у кого есть анорексия, а скорее, чтобы продемонстрировать свою собственную гениальность в лечении. В книге было сказано, что от расстройств пищевого поведения умирают. Меня это не беспокоило. Вот чего там не было сказано, так это того, что если это сразу вас не убьет, то проживет с вами всю жизнь и тогда убьет. И это, мне хотелось бы, чтобы я тогда знала. Я решила, что если буду продолжать в том же духе, то стану аноректиком, когда вырасту. А булимия выглядела отличным началом.

Как оказалось позже, в ней я была очень хороша.

Моя вечерняя нянька Келли смеялась, когда я хвастала, что могу поспорить, что съем целую буханку хлеба. «Ты не сможешь,» — говорила она. Полная решимости, я стала с бьющимся сердцем укладывать хлеб в тостер. Я помню тост, масло, которое я на него намазала, хруст тоста на зубах и нежность масла на языке. Я помню, как пожирала кусок за куском, помню свой бесноватый голод, абсолютную ненасытность. Я помню, как весело последовала в свою ванную. «Спокойной ночи,» — сказала я. Закрыла дверь ванной, включила воду, наклонилась над унитазом, с наслаждением вызвала рвоту.

Но наслаждение продлилось недолго. Каждодневное обжорство делало меня тяжелее, и хотя я связи и не замечала, но это также делало меня чересчур изменчивой. Хотя очищение сначала было редким — может, раз или два в неделю — это было как раз в то время, когда у меня стали появляться проблемы в школе. Все чаще. Я ввязывалась в драки. Мои оценки ухудшались, домой отправлялись жалобы на поведение: огрызается, отпускает саркастичные замечания, устраивает переполох. Я все больше времени проводила одна в своей комнате, когда родители были дома, рисуя картинки со скелетообразными женщинами. Мы с родителями начали ссориться. Вспышки необоснованного гнева начали всплывать на поверхность, обостряясь в течение последующих лет, пока я не начала казаться своему отцу «тикающей бомбой».

В девять, десять, одиннадцать лет я листала журналы для тинейджеров в магазине. Пока мои друзья стояли перед помадой за 99 центов, я сосредоточенно изучала диетические советы для подростков, пялясь на кукольные фигурки чистых, безволосых, усмехающихся девочек («На Мери розовый блеск для губ» и она болтает своими ровными спичкообразными ногами. Мои ноги в своей привычной обычности — слишком толстые, слишком волосатые). Я захлопывала журнал, ловила свой взгляд в зеркале для мейкапа: круглые щеки, круглые конопатые щеки, коровьи глаза. Вечером я буду лежать на полу в своей комнате, делая их упражнение «Упругие бедра» — подъемы ног. Я оближу палец и стану пролистывать страницы, разглядывая их лица. Там были Менди, Сенди, Кери и Шелли с их розовой кожей, делающие резкие мальчиковые движения перед камерой. Я гримасничала перед зеркалом, направляя взгляд на собственное отражение, выставляя бедро в сторону и тряся волосами. Мое тело было неправильным — грудь торчала вперед, зад выдавался назад, все оно было округлым и ужасно неправильным. Все было неправильным.

В течение лет, проведенных в начальной школе, я просыпалась от грохота будильника в 6:30 утра, когда он начинал реветь ужасную поп музыку из 80х. В душ, из душа, залезть на унитаз с ручным зеркалом: осмотреть, все проверить, раскритиковать. Сначала вид спереди. Ноги слишком короткие, слишком округлые, бедра касаются внутри. В журнале «Seventeen» говорится, что бедра касаться не должны. А мои касаются. Я в дерьме. Все кончено. Как мне это скрыть? Как стоять, чтобы задница так не отклячивалась? Как мне себя вогнуть внутрь, как при подготовке к взрыву? Левая сторона: зад слишком круглый, выдается назад, слишком массивный, о божемой, этот зад, этот ужасный зад. Вид сзади: бедра выдаются в сторону по сравнению с уровнем талии. Зад, опять этот зад! Необъятный. Да пошло все! Вид справа: греб…ный зад! Кто сказал, что я хотела себе зад? Почему он не может быть плоским, таким, который просто исчезает за карманом джинсов «Guess», когда нога идет назад. Я не хочу такой, как этот, такой круглый, высокомерный, горделивый зад.

Я встаю утром. Мне, может, девять или десять. Я сажусь на диван и беру газету. В ней такая история: девочка из моего города, из Идайны, покончила с собой.

Давайте остановимся здесь поподробнее. Вот что я знаю: есть девочка шестнадцати лет из города, в котором я живу, которая взорвалась. Она села в машину своей матери и поехала на пик (в Миннесоте нет никаких пиков). Припарковалась. Она в джинсах (в статье об этом было сказано? Почему я так решила? Представляла ли я ее себе в джинсах? С длинными русыми волосами). Она разлила бензин вокруг себя. (Он был в шланге? Она использовала зажигалку или спички?) Она подожгла бензин. Она сожгла себя.

Я знаю, что у нее была анорексия. Я знаю, что она оставила записку, в которой говорилось, что она не может так жить, потому что больше не может оставаться в своем теле. Слишком тяжелая ноша, чтобы выносить это.

Моя первая мысль: я могу ее понять.

Я прочла статью, потом комиксы, гороскоп, погоду, национальные новости, раздел искусств. Я встала, когда мой отец позвал меня к завтраку, съела завтрак, «пока, папа», свернула влево со своей улицы, свернула вправо на набережную у пруда в конце дороги, зашла в рощу, завела хвостик у себя на голове назад, сунула пальцы себе в рот, вырвала, сунула две подушечки жвачки себе в рот. Вышла из рощи, вниз по авеню до школы, думая о весе, неподъемном весе, и поняла. Мне было грустно из-за девочки. Мне было грустно от того, что она никогда не выйдет замуж и не заведет детей. Я также с грустью понимала и просила прощения у господа за отсутствие у меня мысли: «О, нет! Как ужасно! Как она могла такое сделать? Как это могло случиться? Какая утрата! Какой стыд!» Вместо этого я думала: «Я могла быть той, кто это сделал».

Я могла бы совершить это. Это настоящий шок. Я остановилась как вкопанная. Страдающая нарциссизмом. Завлекательница внимания. Всегда думающая только о себе. Молись о девочке!

Но я не могу. Я думаю о неподъемном весе. Я думаю о том, где достать бензин.

1 Zerbe, 155-56. (прим.автора)

2 На основе этой книги снят фильм, который детально описывает анорексию девочки в раннем пубертате (и который поэтому не слишком отражает ситуацию с людьми с РПП). Его часто показывают людям с РПП, он всегда приводит множество пациентов в волнение по поводу того, насколько худой является актриса (которая голодала ради этой роли), и как им хочется теперь тоже быть такими худыми. (прим. автора)

3 Его можно найти в рунете под названием «Лучшая девочка на свете» (1981г). (прим.пер.)

Продолжение следует…

Перевод: Александра Счастливая

Под редакцией: Екатерины Михайловой

НЕ ЗАБУДЬТЕ ЗАБРАТЬ БЕСПЛАТНЫЙ ВИДЕО КУРС «Я СПРАВЛЮСЬ С БУЛИМИЕЙ И ПЕРЕЕДАНИЯМИ САМ»

*»Данный материал представленный в электронном варианте является собственностью автора и размещен только для ознакомления.»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *