Книга Худеющие. Воспоминания об анорексии и булимии. Часть 7

Home / КНИГИ О БУЛИМИИ, АНОРЕКСИИ И КОМПУЛЬСИВНОМ ПЕРЕЕДАНИИ / Книга Худеющие. Воспоминания об анорексии и булимии. Часть 7

Город, в котором я жила, управлялся деньгами. Деньги — точнее, класс — и расстройства пищевого поведения (РПП) имеют непосредственное отношение друг другу.

В нашей культуре худоба ассоциируется с благосостоянием, социальной привилегированностью, успехом. Возможно, нет никакой нужды указывать на то, что все это ассоциируется с самоконтролем и дисциплиной: облагораживание души и тела, идеальные люди с высокозначимой работой и персональными тренерами, улыбки с идеальными зубами и счастливые-присчастливые жизни.

Избыточный вес, напротив, ассоциируется со слабостью, ленью и нищетой. Худоба стала «идеалом, символизирующим самодисциплину, контроль, сексуальную свободу, напористость, конкурентоспособность и связи с высшим социо-экономическим классом»1. Еще больше это стало подчеркнуто с появлением самого современного тренда на ворк-ауты, необходимостью быть «в тонусе», не просто быть худыми, который выражает сексуальность — но «контролируемую, управляемую сексуальность, которая не может прорваться и проявиться нежелательным или неловким образом». Участие в фитнес-психозе требует времени и денег — привилегии, доступной только для тех, у кого на это есть средства. «Идеальное тело» становится публичным подтверждением этих самых средств. Тело как дорогая безделушка.

Мое поколение выросло на популярных медиа, телевидении, подростковых журналах, билбордах, которые кричали: «Если бы вы могли выбирать тело, то какое бы выбрали?» с фотографиями подтянутых тел, которые еще больше подтягивают в шикарных спортзалах. И что же, по-вашему, выбрала я? Конечно, идеальное тело. Наши журналы были под завязку забиты информацией о том, как этого достичь. «Избавьтесь от жирка!» «Пластика носа на твое шестнадцатилетие!» Мы читали бесконечно скучную серию книг «Школа в Ласковой Долине» — бульварные романы словно Библия, с их бодрыми историями о сестрах близняшках, которые были, конечно, самыми популярными девочками в своей старшей школе в Южной Калифорнии. Они были умными и милыми и всегда заполучали парня. Как напоминала нам каждая книга из этой серии, они также были голубоглазыми блондинками, загорелыми и носили «идеальный шестой размер». Парочка кукол Барби. Мы читали эти книги в школе, пряча их внутри учебников по математике. Мы торчали в школьных туалетах, обсуждая сюжет и сравнивая свои бедра. «Ты посмотри на это», — говорили мы, шлепая себя так сильно, что оставались белые следы. «Смотри, как у меня жир трясется». «Но ты, — говорили мы, поворачиваясь друг к другу, — вот у тебя реально идеальное тело».

Очень важно отметить язык, на котором мы говорили о телах. Мы говорили так, словно было какое-то одно общее коллективное тело, исключительный организм, за которым нам нужно угнаться. Мы выросли с впечатлением, что подо всей этой нормальной плотью наших обычных здоровых тел глубоко похоронено Идеальное Тело, которое только и ждет, чтобы его освободили. Оно будет выглядит в точности так же, как и идеальные тела каждого из людей. Некий клон бесформенных, бесполых моделей, гладкокожих силиконовых порно-звезд. Каким-то образом, вопреки природе, у нас появятся спичкообразные бедра и пышная грудь, стальная попка и изящные мышцы на спине. Как писал Энди Уорхол: «Чем дольше ты смотришь на одну и ту же вещь… и тем более пустым ты себя ощущаешь».

Я выросла в мире детей, которые выглядели неестественно чистыми, одетыми в сочетающуюся одежду, купленную в одном и том же магазине из одной и той же линейки вещей. Они играли во взрослых — были миниатюрными трофейными женами и их миниатюрными мужьями-юристами, скачущими вокруг детской площадки со своими идеальными зубами, волосами и загаром, полученным во время регулярных походов в зимний солярий. Были и идеально сложенные записки и мыльно-оперные школьные драмы. Я, в свою очередь, была сомнительного качества. Я нравилась, но такой уж классной не была. Я была слишком ловкой, чтобы быть классной, слишком горластой и быстро возбудимой, достаточно умной — на грани с ботаниками, слишком дикой.

В моей школе была социальная кастовая система. Я была из неправильной части города, где дома были проще, меньше, в стиле 50-х. Я жила в части города, где был общественный бассейн, где мамы были работающими, а детей оставляли дома под замком. В другой части, где был загородный клуб, дома были старыми — викторианские особняки с домработницами и садовниками, длинными каменными дорожками, большими дубами и БМВ в гаражах на три машины. Мамы постоянно шопились и одержимо декорировали. Их долговязые дети были одеты в вещи от Ральфа Лорена и Лауры Эшли. Отцы, казалось, были спрятаны где-то на чердаках и появлялись только к ужину, чтобы потрепать своих дочерей. Девочки-пятиклассницы делали маникюр, не ругались, ели на обед белый хлеб в жутких комнатах-столовых и смеялись очень изящным смехом, который подходил к их изящным кедам, на которых шариковой ручкой было нацарапано: «Я люблю (имя)».

Когда мы только приехали в Миннесоту, я развернула отчаянную кампанию в попытке заставить моих родителей купить все, что «у всех есть»: микроволновку, видеопроигрыватель, репродукции плохого искусства в позолоченных рамах, плюшевый диван, спортивные машины, дорогущую одежду, из которой сто процентов вырасту уже через три недели. Они отказались. Я сдалась и окончательно сосредоточилась на цели стать худой.

1984 год. Осень, я в пятом классе у миссис Новаковски. Я живу в мире Хорошенькой Девочки-блондинки в белом. Я не хорошенькая девочка-блондинка. Я низкорослая, плотная, русая, конопатая, курносая и шумная. Я ничего не могу с этим поделать. Я стараюсь быть изящной и приятной, и милой. Это срабатывает минут на пять за раз, после чего я вдруг слишком громко смеюсь, или выкрикиваю что-то, или ввязываюсь в драку. Каждый раз когда это происходит, как стыдящее последствие приходит неожиданное ощущение, что я ужасно жирная. Я натягиваю свитер на свой зад, потому что он слишком большой. Мои бедра тоже слишком большие и у меня грудь торчит. Я скрещиваю руки на груди и закрываю себе рот рукой, чтобы себя заткнуть. Меня слишком много. Я — это слишком. Мои родители странные, и я ношу джинсы марки Lee, а не Guess. Плюс, я вызываю рвоту в туалете во время перерыва, и вот это точно не изящно. Абсолютно вульгарная. «Фу», — произносят блондинки во время урока для девочек, когда мы рассматриваем разрез нижней части женского тела в профиль. Тело оттенено розовым и вдруг начинает истекать кровью, когда закадровый голос по-матерински сообщает блондинкам о том, что и у них будет идти кровь, и им придется следить за тем, что они едят, по мере продолжения их пути к Становлению Женщинами или же они все покроются прыщами. В это время, под партой, я тайно истекаю кровью. Я представляю себя в разрезе. Я скрещиваю руки на груди и произношу чересчур энергично: «Фууу».

В тот год я начала писать своей матери письма: записка в комнате для шитья, одиннадцатистраничное послание в ее коробке с драгоценностями. Дошло до того, что мой бедный отец сказал мне, что мне нужен лифчик, потому что: «В белой майке, — он стоял, уставившись на свои ботинки, — я выглядела, — он стал тереть щетину на подбородке, — немного, — он дергал и тянул себя за уши, — ну, грудастой». Ответа на письма матери не было, а они, собственно, имели своей целью получение некоторой информации о женском теле и о том, что, теоретически, могло происходить с моим. Единственным, кто на все это реагировал, был мой отец. Он с ума сходил. Он ревновал при виде писем с надписью «личное», которые циркулировали по всему дому. Он стал отталкивать меня. Моя мать отводила глаза, когда я спрашивала: «Ты прочла мое письмо?» «Да». «И?» «Я позже с тобой поговорю».

Что-то надо было делать. В конце концов, я пристала к ней в гостиной и потребовала,чтобы она купила мне лифчик. «Я должна уже иметь бюстгалтер», — заявила я. «Зачем?» — спросила она. Я расплакалась, потому что она отказывалась видеть, что я ерзала и тряслась и в действительности хотела только заполучить мясницкий нож, чтобы отрезать себе грудь, что я, кстати, раз чуть не сделала. Но моя мать, тяжело вздохнув, только сказала: «Ну, ладно». Все происходило в тишине: поездка в торговый центр, хождение по магазинам, наши поиски в детском отделе, где, разумеется, ни одна из чертовых вещей не подходила. Но мы все равно там все купили — уродливый белый, типа, тренировочный лифчик, от которого все чесалось и сжималось. Он был слишком тугим. Моя мать, по непонятной причине, была просто в ярости, так что я решила, что мне лучше просто заткнуться.

Когда мне было десять, у меня еще и месячные начались. Я вытащила пять долларов из тайника с накоплениями и поехала в аптеку. Я шлепнула пачку тампонов на кассу, уставилась в потолок, расплатилась. Вернувшись домой, я заперлась в ванной и внимательно прочла инструкцию. Я ненавидела диаграммы; еще разрезы тел. Но, по правде говоря, я была рада. По каким-то причинам, у меня было врожденное ощущение того, что менструация — это нечто хорошее. Вся литература о пищевых расстройствах, о булимии и анорексии и о пищезависимых утверждает, что аноретики и прочие люди с пищевыми проблемами менструацию ненавидят. Я ее обожала. Я думала, что это означает, что я теперь намного ближе к тому, чтобы стать взрослой и свалить из дома. Я совсем позабыла об этом важном значении, когда через два года она прекратилась2. В то время моей жизни ничто не было достаточно обоснованным, пока моя мама не утвердит это похвалой. Это было совсем не то, в чем я могла бы искать похвалы. Так что я оставила свою извращенную радость от истекания кровью при себе. Вообще-то я не просто оставила это при себе, а ничего не говорила о менструации своей матери около года, пока не оказалась вообще без денег и не была вынуждена признаться. Я пробормотала, что у меня, только что впервые пошли месячные и «не могла бы ты, ммм, дать мне, ммм, парочку штук». Она дала мне прокладки и, собственно, на этом вопрос был закрыт.

Почти двенадцать лет спустя я узнала, что она считает менструацию в лучшем случае неудобством, но уж точно не тем, что стоило бы праздновать. Так что в пятом классе, истекая кровью и имея с собой только одну прокладку, я вскользь спросила, уверена ли она, что одной прокладки достаточно. «Конечно», — ответила она так, словно я была тупенькой. В тот день, одетая в пару белых брюк Guess и майку, которую я купила на свои деньги, я стояла в первом ряду хора в школьном спортзале. Какой-то придурок заорал: «Эй, Мария, на что ты села?» Я обернулась и посмотрела на себя сзади: кровь от талии до колена. Я прошла, как мне казалось, миллион миль от хора до двери с высоко поднятым подбородком и направилась к медсестре, которая информировала меня о том, что у них нет прокладок, потому что (глупая девочка) это начальная школа. Ууупс! Простите, а я-то думала, я в колледже. Она подняла трубку, чтобы позвонить моей матери. Я сказала, что ее нет дома. «Где она?» «На работе». «Ааа (Такая мать)». «Ладно, а кто дома?» «Мой отец». «О. Понятно. Ну что ж». Она позвонила моему отцу, который примчался в школу с дикими глазами и сначала предложил мне поехать к врачу, а потом отправиться поесть мороженого. Он отступил, когда я захлопнула дверь своей комнаты. Я задернула шторы, заползла в кровать и не выходила неделю. Я слышала шепот сквозь стены: «Да что с ней такое?» — шепот, шепот, сумасшедший шепот.

Следующим летом, когда мне исполнилось одиннадцать, я отправилась на Восточное побережье. Я была там с моим дедом и приемной бабушкой, которые оба пили без остановки и вообще никогда не ели. Я помню, как ела закуску (они сказали, что мне ни к чему заказывать основное блюдо, потому что это слишком много еды) из мидий в белом вине, пока они чокались и пили с владельцем за здоровье. Я извинилась, сказав, что мне нужно в уборную, купила себе в автомате тампон. Он стоил десять центов. Я помню, как смотрелась в зеркало, на мне было платье в розовую полоску, купленное специально для путешествия, и я думала о том, какой взрослой выгляжу. В их доме я потеряла вес, живя, в основном, на мятных конфетах и коктейлях «Ширли Темпл», я участвовала в соревнованиях с дедушкой (мартини). Коряво написанное письмо моим родителям заканчивалось так: «P.S.: я вообще не набираю вес!!!»

Когда я вернулась домой, мы с родителями без конца грызлись. Я плакала без причины и кричала. Я все чаще «заболевала», оставалась дома, поедая все подряд, свернувшись на диване, смотрела мыльные оперы и игровые шоу. Когда еда, которую я набрала, кончалась, я вызывала рвоту, шла наверх еще за едой. И снова вызывала рвоту. И т. д. Моя булимия развивалась в тандеме с моим телом. Скоро я вызывала рвоту уже почти каждый день. Когда я была «больна», то делала это несколько раз за день. К тому моменту, как мне исполнилось одиннадцать, у меня уже были в наличии все критерии для диагностирования нервной булимии (жесткие и неконтролируемые); и к тому моменту, как мне исполнилось одиннадцать, мое тело уже полностью развилось. «Полностью» — здесь ключевое слово, к восторгу старших мальчиков в школе, которые щелкали моим бюстгальтером в холле или подходили ко мне во время обеда с хитрым видом и говорили: «Мария, ты лифчик носишь?» «Нет», — отвечала я, уставившись на свою еду — липкий шарик картофельного пюре, серый горошек и отбивную, которые были на моем подносе. «Да носишь, признайся», — усмехались они, скаля зубы. Один обнаруживал линию бюстгальтера на моей спине и пальцем — деликатно, почти соблазнительно — поддевал его и щелкал по ней. «А это что?» — спрашивали они. «А? Это лифчик? У тебя грудь растет? Скажи!» — говорили они все громче. «Скажи: у меня есть сиськи», — смеялись они. От гнева я краснела от затылка до пяток. «О, она покраснела! А сиськи твои покраснели, Мария? Какого твой лифчик размера?» Я смотрела на одного из этих муд..ков напротив меня — блондина в майке хоккейной команды «И…» или русого худого с крысиным лицом, чей крошечный член торчал сквозь джинсы, даже если он держал руку в кармане, чтобы его прикрыть. Это не имело значения. Все они были одинаково мерзкими созданиями. Я искала в своем мозге остроумный ответ, но не успев себя сдержать, выпалила: «Пошли на х…». «Ооооооооо», — сказали они и нажаловались работнице столовой, которая схватила меня больно за руку и вытащила вон из столовой. Я оглянулась и увидела, как они надо мной смеются. Один из них сложил два пальца у своего рта в форме буквы «V» и покачивал языком между ними. Я понятия не имела, что это вообще значило. В туалете я сняла свой лифчик, засунула в шкафчик и скрестила руки на груди.

Информации о связи переходного возраста и развития пищевых нарушений (булимии, анорексии, орторексии и прочих) в изобилии. Исследователи, наконец, отказались от глубоко укоренившегося убеждения, что РПП (расстройства пищевого поведения) — это результат врожденного невроза, и теперь ищут в области культуры и семьи. Первая из них — культура — достаточно очевидна: когда ребенок пред подросткового возраста воспринимает определенную фигуру (впечатлительный ребенок) как идеал, он может отвергать свое собственное тело в качестве немого сопротивления, негласного протеста против того, чтобы соответствовать культурным требованиям. Они могут, если с их персональной химией все в порядке, столкнуться лицом к лицу с природой и укротить ее, нанеся поражение своей собственной биологии. Тело, которое начинает выглядеть в точности до наоборот по сравнению с тем, как оно «должно» выглядеть — это тело, в котором очень не комфортно находиться. Вместо того, чтобы вдохновиться феминистским отношением к своему циклу и округлостям, тут скорее начнешь с ума сходить.

Пубертат (переходный возраст) — это извращенный обряд попадания в современную культуру. Симпатичная школьная медсестра приходит в твой класс, чтобы поговорить, рассказать о том, как ты скоро Станешь Женщиной. Ты хочешь кричать от ужаса, наблюдая картины с танцующим целлюлитом у себя в голове. Девочки, Становящиеся Женщинами, начинают подражать старшим женщинам в своей жизни: они садятся на диету. Они перенимают словарь своих матерей, их выражения и манеры. Между длинными размышлениями об игре в кикбол на перерыве, они также обсуждают придурковатыми взрослыми голосами «как удержать вес» со знающей, полной сочувствия улыбкой. Они щипают свои животы, объявляя: «Я сегодня без обеда, о нет, мне реально не стоило этого делать». Становиться Женщиной в наше время означает, становиться той, которая абсолютно диссоциирована от своего тела и озлоблена к нему. Той, кто всегда обнаруживает себя желающей того, что ей нельзя.

1 Стейн Хореш (Stein Horesh) «Ненормальные психолгические ситуации и РПП среди подростков», «Журнал Американской Ассоциации Детской и Подростковой Психиатрии», июль 1996г. Также см. Бекки Томпсон (Becky Thompson) «Такой глубокий и обширный голод». (прим.автора)

2 Аменорея или исчезновение менструаций из-за недостаточного питания и/или нехватки телесного жира. Это провоцирует изнашивание костей из-за низкого уровня кальция, неспособности его удержания. Перелом бедра — это распространенная первичная причина смерти среди аноретиков. (прим.автора)

Перевод: Александра Счастливая

Под редакцией: Екатерины Михайловой

ХОЧЕШЬ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ БУЛИМИИ - УЗНАЙ ПОДРОБНОСТИ!

2 Comments

    • EkaterinaMihailova

      Наталья, доброго времени суток!
      Перевод книги временно приостановлен, в связи с тем, что на проекте пока нет переводчика. Но надеемся, что в ближайшее время работа над книгой продолжиться!
      Приношу свои искренние извинения, т.к. знаю, как неприятно осознавать, что повествование прервано!

      С уважением, Екатерина

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *