Худеющие. Воспоминания об анорексии и булимии. Книга Часть 2

Home / КНИГИ О БУЛИМИИ, АНОРЕКСИИ И КОМПУЛЬСИВНОМ ПЕРЕЕДАНИИ / Худеющие. Воспоминания об анорексии и булимии. Книга Часть 2

1 Детство

1974-1982

Тебе—то что об этом думать? – сказал Труляля. – Все равно ты ему только снишься. Ты ведь не настоящая!

Нет, настоящая! – крикнула Алиса и залилась слезами.

Слезами делу не поможешь, – заметил Траляля. – О чем тут плакать?

Если бы я была не настоящая, я бы не плакала, – сказала Алиса, улыбаясь сквозь слезы: все это было так глупо.

Надеюсь, ты не думаешь, что это настоящие слезы? – спросил Труляля с презрением.

Льюис Кэролл «Алиса в Зазеркалье»

Это было очень просто: в один момент я была обычной девятилеткой, в шортах и футболке, с длинными русыми косичками, сидящей в желтой кухне, смотрящей повторы «Семейки Брейди», жующей чипсы Fritos из пакета, ногой почесывающей свою собаку. А уже в следующей момент я блуждала среди сюрреалистического тумана, который я позже сравню с гулом, который возникает при большой скорости, я вышла из кухни, дальше вниз по лестнице, в ванную, заперла дверь, подняла сидение унитаза, одной рукой забрала свои косы за спину, два пальца другой засунула себе в горло и вызывала рвоту, пока не начала выплевывать кровь.

Смыла воду в унитазе, вымыла руки и лицо, пригладила волосы, поднялась вверх по лестнице солнечного пустого дома, села перед телевизором, взяла пачку Fritos, стала ногой чесать свою собаку.

«Как началась ваша булимия?» — спрашивал терапевт годы спустя, глядя как я ковыряю ногти, свернувшись калачиком на бесконечном ряду кожаных стульев. Я пожимала плечами. «Да фиг его знает, самой бы знать», — сказала я.

До меня не доходило, что произошло, пока на следующий день я не оказалась в школе. Я была в столовой школы, сидела среди тинейджеров — нескладных друзей, сгорбленных вокруг выступов груди и таращилась на свой поднос с ланчем. Я осознала, что сделав это однажды, я вынуждена буду продолжать это делать. Я была в панике. У меня в голове пульсировало, мое сердце исполняло небольшой аритмичный танец, моя недавно разбалансированная химия создавала у меня ощущение, словно стены покосились, а пол стал ходить волнами под моими ботинками. Я отодвинула свой поднос. «Не голодна», — произнесла я. Я не сказала: «Я лучше стану голодать, чем плеваться кровью».

Итак, я прошла сквозь зеркало и ступила в потустронний мир, где верх — это низ, еда — признак жадности, где стены покрыты кривыми зеркалами, где смерть в почете, а плоть — просто слабость. В это так легко провалиться. Сложнее найти дорогу назад.

Я смотрю на свою прежнюю жизнь так, как если бы кто-то просматривал экшн с плохим сценарием, сидя на краю сидения и вскрикивая: «Нет, нет, не открывай эту дверь! Там плохой человек, он заберет тебя, зажмет тебе рот рукой, свяжет тебя и ты опоздаешь на поезд, и все пойдет кувырком!» Правда, тут нет никакого плохого человека. Тот, кто выскочил из-за двери и забрал меня, связал, это, к несчастью, я сама. Мой двойник, злая худющая девочка, которая нашептывает: «Не ешь. Я не позволю тебе есть. Я отпущу тебя сразу, как только ты станешь худой, клянусь тебе. Все станет хорошо, когда ты похудеешь».

Лгунья. Она меня так никогда и не отпустила. И у меня никогда не была возможности вырваться на свободу.

Калифорния

Мне пять лет.

Джина Люкарелли и я стоим на кухне у моих родителей, не доставая головой до столешницы, ищем чего-нибудь поесть.

Джина говорит: «У вас нет нормальной еды».

«Я знаю, — извиняясь, отвечаю я. — В плане еды мои родители очень странные».

Она спрашивает: «У вас есть чипсы?» — «Нет».

«Печенье?» — «Нет».

Мы стоим рядом, пялясь на содержимое холодильника.

Я объявляю: «У нас есть арахисовое масло!»

Она вытаскивает его, засовывает внутрь грязный палец, облизывает. «Оно какое-то странное», — говорит она.

«Я знаю, — отвечаю я. — оно без соли». Она кривит лицо, произнося «фуууу».

Я соглашаюсь.

Мы таращимся на бездну еды, которая делится на две категории: Здоровые Продукты и То, Что мы не можем приготовить из-за маленького роста: морковь, яйца, хлеб, мерзкое арахисовое масло, ростки люцерны, огурцы, шесть пачек диетического чая Lipton Iced Tea в голубых банках с маленьким лимоном над словом Tea.

Я предлагаю: «Можно тост сделать».

Она всматривается в хлеб и заключает: «Он коричневый». Мы убираем хлеб назад.

Я говорю вдохновленно: «У нас же хлопья есть!»

Мы направляемся к шкафу — тому, что на полу стоит.

Пялимся на хлопья.

Она говорит: «Они странные».

Я отвечаю: «Я знаю».

Я вытаскиваю коробку, смотрю на состав, указываю пальцем на самый низ и авторитетно заявляю: «В нем только 5г сахара».

Я задираю подбородок и хвастливо заявляю: «Мы не едим хлопья, содержащие сахар. От них толстеют.

Джина с вызовом отвечает: «Я бы их и не стала есть. Я вообще не стала бы есть ничего, где больше двух грамм сахара».

Я говорю: «И я». И убираю хлопья обратно так, словно они грязные.

Я вскакиваю с пола и показываю Джине язык. «Я на диете», — произношу я.

«Я тоже», — отвечает она, скривившись.

«Неа», — говорю я.

«Агаааа», — парирует она.

Я разворачиваюсь и заявляю: «Я все равно есть не хотела».

«И я», — говорит она.

Я направляюсь к холодильнику и устраиваю целое шоу с Lipton Iced Tea: достаю банку из холодильника, открываю ее, громко прихлебываю. На вкус он как опилки и высушивает мой рот.

«Видишь? — говорю я, указывая на слово Diet, — когда я вырасту я буду такой же худой, как моя мама».

Я думаю о маме Джины, которая, я это точно знаю, покупает хлопья с сахаром. Я знаю это, потому что каждый раз, когда мы ночуем у нее, то на завтрак едим Froot Loops1, от него еще молоко красным становится.

Мы с Джиной пьем его через трубочку, соревнуясь, кто громче.

«Твоя мама, — говорю я чисто из вредности, — толстая».

А Джина отвечает: «По крайней мере, моя мама умеет готовить».

«У моей мамы хотя бы работа есть», — кричу я.

«А моя мама, по крайней мере, добрая», — с издевкой бросает она.

Я ударяю ее по лицу. Она плачет. «Милая», — говорю я. Я бросаюсь вон, залезаю на стол для пикника, натягиваю голубые пластиковые очки с Микки Маусом, изображая, что я дама в купальнике из рекламы Lipton Iced Tea — загорелая и худая. Я откидываюсь назад и подношу банку ко рту. Я начинаю пить и разливаю чай по всей майке.

В тот же вечер, когда мой отец готовил ужин, я прижалась к его коленям и произнесла: «Я есть не хочу. Я на диете». Он рассмеялся.

Я болтаю ногами под столом, таращусь на еду, ковыряясь в ней и украдкой поглядывая в тарелку своей мамы, на ее нервные маленькие кусочки. На то, как она отклонилась на стуле, отложила вилку, чтобы сопровождать свой рассказ быстрыми жестами. Мой отец, склонившийся над тарелкой, ест огромными кусками. Моя мать отставляет ужин, съев его ровно наполовину. Мой отец говорит ей, что она выбрасывает еду. Моя мать оборонительно огрызается: «Я сыта, дорогой». Смотрит на него свирепо. Я отталкиваю от себя тарелку, громко заявляя: «Я сыта!»

И все глаза направляются на меня. «Да ладно тебе, Поросенок, — говорит моя мама, — еще несколько кусочков. Еще два», — говорит она.

«Три», — произносит мой отец. Они зло смотрят друг на друга.

А я ем горошек.

Я никогда не была нормальной в плане еды, даже младенцем. Моя мать не могла кормить меня грудью, потому что это создавало у нее ощущение, что ее кто-то пожирает. У меня была аллергия на коровье, соевое и рисовое молоко. Мои родители вынуждены были кормить меня отвратительной смесью из измельченного ягненка с козьим молоком, от чего им обоим изрядно плохело. Позже они давали мне апельсиновый сок в бутылочке, который испортил мои зубы. Я подозреваю, что даже в утробе я была ненормальной в плане еды: пищевые привычки моей мамы граничили с эксцентричными. Когда я была ребенком, у меня было нескончаемое число аллергий. Сахар, пищевые красители и консерванты делали меня гиперактивной, дикой и приводили к бессоннице на несколько дней. Мои родители обычно добросовестно относились к тому, чтобы мы ужинали все вместе, следили, чтобы я ела трижды в день, чтобы не употребляла слишком много джанк-фуда и доедала свои овощи. Им также были свойственны неожиданные приступы «здорового питания» или фаст-фуда, или импульсивных решений поесть в ресторане в 11 вечера (когда я скатилась под стол, уснув).

Были моменты, когда я казалась нормальной: поедая пиццу на пижамной вечеринке с девчонками, слойку с кремом на Валентинов день, когда мне было девять, сэндвич с жаренным сыром, когда я висела вниз головой на большом черном стуле в гостиной, мне тогда было четыре. Только теперь все это выглядит странно — помнить в деталях пиццу пепперони, то, как мы все промакивали жир бумажными салфетками и сколько кусков я съела (два), и сколько съела каждая из остальных девочек (по два — все кроме Леа, которая съела один, и Джой, которая съела четыре), и неистовый страх, что моя филейная часть теперь расширилась и стала выпирать из короткой пижамы. Я помню, как упрашивала свою маму приготовить слойки с кремом. Я помню, что перед слойками с кремом мы ели стейк с горошком. Я также вспоминаю, как мама делала сэндвичи с жареным сыром или омлет для меня в субботу днем, когда дома было спокойно и тихо. Они были особенными, потому что их делала она, поэтому я всегда ассоциировала сэндвичи с жареным сыром и омлет с тишиной, моей мамой и спокойствием. Некоторые из людей, одержимых едой, становятся гурманами — шеф-поварами. У остальных развиваются расстройства пищевого поведения.

Я никогда не была нормальной в отношении своего тела. Оно всегда казалось мне чем-то странным и чужим. Не знаю, было ли когда-то время, когда я этого не понимала. Настолько, насколько далеко я могу вспомнить, я всегда осознавала свою материальность, свою физическое положение в космосе.

Мое самое раннее воспоминание — это побег из дома без видимой причины в возрасте трех лет. Я помню как гуляла по бульвару в Калифорнии и срывала розы, посаженные перед домами других людей. Мой отец, обеспокоенный и разъяренный, вскоре меня нашел. Я помню, как он приволок меня за руку домой и отшлепал — первый и последний раз в моей жизни. Я орала, что он злой и гадкий, а потом спряталась в корзине для белья в шкафу своей матери. Я помню радость от того, что корзина отлично подходила мне по размеру, так что я могу в ней остаться навсегда. Я сидела там в темноте, как моль, и хихикала. Я все помню так, словно сама за собой наблюдала: Я вижу себя отшлепанной с другого конца комнаты, я вижу себя спрятавшейся в корзине — сверху. Это происходило так, словно часть моего мозга отделилась от меня и стала за мной присматривать, убеждаясь в том, что я всегда в курсе того, как выгляжу.

Такое чувство, как будто на мое тело была посажена маленькая камера, записывающая для последующих поколений ребенка, наклонившегося к оцарапанному колену, ребенка, размазывающего по тарелке еду, ребенка, держащего ногу на полу, пока ее брат завязывает ей шнурки, ребенка, перегнувшегося через кресло своей матери, пока та выделывает волшебные штуки с хлопком и кружевом. Платья, которые словно ангелы появляются и развеваются на вешалке на двери. Ребенка в ванне, смотрящего вниз на свое тело, погруженное в воду, как будто что-то отдельное, необъяснимым образом связанное с ее головой.

Мои ранние воспоминания меняют направление от чувственных до отдельных от тела, от воспоминания особого запаха духов моей бабушки до пощечины, данной себе самой, потому что я решила, что мое лицо толстое и страшное, красного отпечатка ладони, но отсутствия боли. Я очень многого не помню досконально. Я не помню, каково это было, прикасаться к чему-то или чувствовать, как вода в душе бежит по моей коже. Мне не нравилось, когда ко мне прикасаются, но эта неприязнь была странной. Мне не нравилось, когда ко мне прикасаются, потому что я нуждалась и хотела этого слишком сильно. Я хотела, чтобы меня обняли сильно-сильно. Даже сейчас, когда люди тянутся ко мне, чтобы прикоснуться или обнять меня, или положить мне руку на плечо, я задерживаю дыхание. Я отворачиваюсь. Мне хочется плакать.

Я помню тело наизнанку. Мне грустно, когда я об этом думаю — так сильно ненавидеть тело. Это было самое обычное тело девочки, округлое и здоровое, созданное для лазаний, наготы, потребностей плоти. Я помню желание. И я помню, как была напугана и пристыжена тем, что я хотела. Я чувствовала себя так, словно сильное желание было именно моей особенностью, и вина, которую оно за собой влекло, была тоже только у меня.

Каким-то немыслимым образом, я уяснила раньше, чем смогла бы это выговорить, что тело — мое тело — было опасным. Тело было темным и, возможно, сырым, и, может быть, грязным. И молчаливым, тело было молчаливым, о нем не следовало говорить. Я ему не доверяла. Оно казалось ненадежным. Я с опаской наблюдала за ним.

Позже я узнаю, что это называется «объективизация сознания». Будет проведено обширное исследование привычки женщин с булимией, компульсивным перееданием и анорексией воспринимать себя глазами других — так, словно есть какой-то Великий Наблюдатель, смотрящий через их плечо. Глядящий особенно на их тела и с годами все чаще обнаруживающий бесчисленные недостатки.

Я помню всю свою жизнь, как последовательность зеркал. Мой мир, когда я была ребенком, определялся зеркалами, окнами витрин, капотами машин. Мое лицо всегда всматривалось в меня, с тревогой проверяя, не растрепались ли волосы, выясняя, не было ли что не так, не задрались ли шорты и заправлена ли майка, не слишком ли зад округлый и не очень ли мягкие бедра, живот сильно втянут. Я стала задерживать дыхание, чтобы живот делался впалым, когда мне было пять и иногда, даже теперь, я ловлю себя на том, что снова делаю это. Моя мать, когда я кралась перед ней, как краб, пялясь в каждую отражающую поверхность, фыркала и говорила: «О, Мария! Ты такая самовлюбленная».

Вот это, я считаю, было мимо. Я искала свое отражение в зеркале не из гордости. Наоборот, моя бдительность была совсем другим — во-первых, потребностью знать, что я выгляжу, в зеркале хотя бы, приемлемо, во-вторых, подтверждением, что я все еще здесь.

Мне было четыре, когда я впервые провалилась в зеркало. Я сидела перед ним в ванной моей мамы, напевая и наряжаясь одна, роясь в ее огромной магической коробке со сценическим макияжем, которая выдыхала затхлым парфюмированным дыханием, когда открываешь его латунную защелку. Я накрасила глаза зеленым и голубым, щеки ярко красными полосами, губы кричаще оранжевым, а потом долго всматривалась в зеркало. Я вдруг почувствовала в своей голове раскол: я ее не узнала. Я распалась на две части: На себя в моей голове и девочку в зеркале. Это было странное, не такое уж неприятное чувство дезориентации, диссоциации. Я стала часто поворачиваться к зеркалу, чтобы выяснить, могу ли снова испытать это чувство. Если я садилась спокойно и думала: «не я, не я, не я» снова и снова, то мне удавалось вернуть его, я могла найти ощущение бытия двумя девочками, которые таращатся друг на друга через стекло зеркала.

Тогда я не знала, что в итоге буду ощущать это постоянно. Эго и образ. Тело и мозг. «Зеркальная фаза» детского развития приобрела для меня новое значение. «Зеркальная фаза» по существу описывает мою жизнь.

Зеркала стали появляться везде. Мне было четыре, может, пять лет. Танцевальный класс. Студия, была облицована зеркалами, которые отражали субботнее солнце, несколько прелестных маленьких девочек в светло голубых тренировочных купальниках и я. На мне тоже был такой, но не светло голубой, а ярко голубой. Я торчала там, как электрический голубой большой палец, а мой пучок на голове вечно распускался. Я стояла у станка, глядя на свое тело снова и снова, и снова. Я, стоя там в своем голубом тренировочном купальнике, вдруг ужаснулась, словно запертая в зеркальной комнате.

Я не доходяга. Ни тогда, ни теперь. Мое тело сильное. Атлетичное. Чуть жира и много мышц. Я могу перебросить мяч с одного края поля на другой или разбить кому-то нос, вообще не напрягаясь, и если вы меня ударите в живот реально сильно, то, скорее всего, сломаете себе руку. Иными словами, я создана для бокса, а не для балета2. Я такой и была: даже на моих детских фотографиях видно, как я туго запамперсованная топаю к воротам через розы, наклонившись вперед. Но в возрасте четырех лет я стояла, крохотная Ева, душимая стыдом за свое собственное тело, выгибая и выпрямляя его. В четыре я поняла, чего я делать не буду. Для моего крепкого тела это было слишком. Я пришла домой с занятий в тот день, надела папин свитер, свернулась калачиком на кровати и заплакала. Я прокралась на кухню в тот вечер, пока мои родители готовили ужин, столешница была мне точно по голову. Я помню, как говорила еле-слышно… горькое откровение слетело с моих губ: «Я толстая».

Так как это и близко не соответствовало действительности, у моих родителей не было причин даже подумать, что я всей душой верила в это. Они оба сделали такое выражение лица, которое я со временем стану презирать, типа: «о, Мария, это просто нелепо», и издали звук — мерзкий звук, такой пренебрежительный — «пффф3». Они продолжали готовить ужин. Я сильно шлепнула себя по маленькому детскому животу и залилась слезами. Лицо моей матери искривилось отвращением, она бросила на меня уничтожающий взгляд, который я позже назову про себя мухобойкой, когда будто просто глядя на меня, она может меня заставить исчезнуть. Я пнула шкаф рядом с моей ногой, а она сказала: «Аккуратней». Я крадучись направилась в свою комнату.

И я помню женский спортивный зал, в который меня приводила с собой мама. Прямо перед ним, я помню пластиковую статую Венеры Милосской, у которой нет половины груди и обеих рук. Внутри все было пропитано фитнес-психозом восьмидесятых: женщины скакали повсюду, трясли задами и задирали ноги, стоя на четвереньках, потели, одевались в неудобную одежду, лихорадочно выражая настроение, которое отлично схватил Голуэй Кинелл: «если где-то есть ад, они его найдут». В клубе также было нечто под названием «Детский островок». Вообще-то это была клетка. В ней были решетки до самого потолка, и маленькие шалуны впивались в нее липкими пальцами, рыдая по маме. А мама наряжалась в нелепое что-то типа купальника и прогуливалась кругами с худыми дамами. Все дети в детской клетке плакали и ругались из-за единственного мяча, предоставленного нам для нескончаемых развлечений. Я пыталась открыть дверь в клетке — дверь, отделанную железной решеткой и становилась на нее, качаясь туда-сюда, наблюдая за тем, как моя мама и остальные женщины скачут и идут, шатаясь, после получения порции эндорфинов.

Я помню, как наблюдала за отражениями тел моей матери и других женщин в зеркальных стенах. Много-много похожих на сумасшедших женщин. Организуя их в своей голове, умственно распределяя их в порядке привлекательности, цвета купальников, и самое интересное — в порядке худобы.

Я стану заниматься чем-то похожим где-то через десять лет на отдыхе в месте под названием Больница при Интституте расстройств пищевого поведения. Только в этот раз ряд цифр, который я выстрою в своей голове, будет включать и меня саму, и никто из нас чересчур костлявых не будет выплясывать вокруг. Мы вышивали крестиком, или играли в пасьянс на полу, краем глаза критически изучая тела друг друга в манере, в которой обычно это делают женщины в спортзале, когда сравнивают свои бедра с парой чьих-то чужих. Находя свои, разумеется, чересчур большими.

1 Товарный знак сухого завтрака, изготовленного из смеси кукурузной, овсяной и пшеничной муки с добавлением витаминов и пищевых красителей. (прим.пер.)

2 Не так-то много секций по боксу для четырехлетних девочек, и я думаю, мои родители пытались сделать меня немного более изящной (избавить от синдрома слона в посудной лавке). (прим.автора)

3 Осуждение, ругание, неодобрение. (прим.пер.)

Продолжение следует

Перевод: Александра Счастливая

Под редакцией: Екатерины Михайловой

НЕ ЗАБУДЬТЕ ЗАБРАТЬ БЕСПЛАТНЫЙ ВИДЕО КУРС «Я СПРАВЛЮСЬ С БУЛИМИЕЙ И ПЕРЕЕДАНИЯМИ САМ»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *