Худеющие. Воспоминания об анорексии и булимии. Книга

Home / КНИГИ О БУЛИМИИ, АНОРЕКСИИ И КОМПУЛЬСИВНОМ ПЕРЕЕДАНИИ / Худеющие. Воспоминания об анорексии и булимии. Книга

Маленькое вступление от себя:)

Сейчас в русскоязычном интернете не так много достойной литературы на тему расстройств пищевого поведения (булимии, анорексии, компульсивного переедания). Книг же переведенных с других языков, тоже единицы. Поэтому, на страницах блога теперь появиться новая рубрика посвященная англоязычным книгам о булимии, анорексии и КП. Думаю, в ней будут публиковаться переводы, отрывков и целых произведений.  Хотя пока не совсем понятно удастся ли в полной мере реализовать столь масштабные задумки:))
Посмотрим!
Ну а пока, встречайте!

Впервые на Русском языке!

Книга Марии Хонбэкер. Худеющие. Воспоминания об анорексии и булимии (Введение. Начало)

Введение

Записки из Преисподней

«Но пробужденный и знающий сказал: я есть целиком тело и больше ничего; и душа только слово о чем-то в теле».

Ницше «Так говорил Заратустра»

Мы обедали и изображали из себя нормальных. После многих лет, проведенных в преисподней, мы поднялись на поверхность и исподтишка поглядывали вокруг, неуверенно вдыхая воздух.

Джейн, которая только выписалась из больницы, бледная, с застенчивым взглядом, позволила волосам закрыть свое лицо, словно избегая того, чтобы кто-то увидел, что она совершила этот величайший грех потребления, признания слабости, признания в обладании телом, со всеми его дерзкими потребностями. Я откинулась в своем кресле, внутренне воспевая достоинства здоровья и самого бытия живым, когда она посмотрела на меня сверху вниз и прошептала: «Мое сердце себя неважно чувствует».

«Что ты имеешь в виду? В смысле, твое физическое сердце?»  — спросила я.
Она кивнула и ответила: «Оно подпрыгивает и останавливается».
Я прощупала ее пульс, затем схватила ключи в одну руку, Джейн в другую и затолкала ее в машину. Моя голова кружилась от воспоминаний и статистических данных в то время, как мы приближались к приемному покою. Первые месяцы «здоровья» самые опасные, тело бурно реагирует на шок от того, что оно накормлено после долгих лет голодовок, риск сердечного приступа высок — особенно только после выписки, когда анорексическое поведение может с большой вероятностью возобновиться. Глаза Джейн были закрыты, она тяжело дышала, ей был всего 21 год, и я просто не могла позволить ей умереть. Я знаю, каково это: сдавленность в груди, паника и «что-же-я-наделала-я-пошутила».

Расстройства пищевого поведения, не замеченные в течение долгого времени, разъедают тело в тишине молчания, а потом наносят удар.
Секрет раскрыт.
Ты умираешь.

В приемном покое врач прощупал ее пульс, не обращая на меня внимания. Он впал в замешательство, а затем в раздражение по мере того, как я просила его сделать ей ЭКГ, измерить давление сидя и стоя, проверить электролиты. В конце концов, он обернулся ко мне после того, как пощупал ее тут  и там, и сказал: «Простите, девушка, врач здесь я». Я согласилась, но…
Он отмахнулся от меня и спросил Джейн, как она себя чувствует. Она посмотрела на меня. Спрашивать аноретика1 , как он себя чувствует — это упражнение на тщетность. Я сказала: «Послушайте, у нее расстройство пищевого поведения. Пожалуйста, просто все проверьте». Доктор раздраженно поинтересовался: «Что вы подразумеваете под расстройством пищевого поведения?»
Наповал. Все, что я могла видеть — это монитор с сердцебиением Джейн, обозначающим ее слабый и неустойчивый пульс, в то время, как этот человек смотрел на меня сверху вниз, рассказывая, что он здесь врач, и что мне — всего лишь молодой девушке, которая провела четырнадцать лет в аду пищевых зависимостей, следует попридержать язык.
Но я этого делать не стала.
Я начала орать.

В следующем году по мере того, как мы обе набрались сил, восстановили вес, вернули голос, Джейн стала сидеть в кресле с более расправленной спиной, начала произносить — сначала осторожно, затем погромче — слова, которые миллионы людей с пищевой зависимостью. не в состоянии отважиться сказать во всеуслышание: «Я голодна».

Я стала булимиком в девять лет, анорексиком — в пятнадцать. Я не могла остановиться на одном и металась от первого ко второму до двадцати лет и теперь, в двадцать три,    я — интересный случай: «расстройство пищевого поведения без конкретной спецификации». За последние 13 лет мой вес менялся с 60кг до 23, то прыгая вверх, то падая вниз, я становилась той, кто «в порядке», потом «больной», потом «в порядке», затем «еще более больной» и так далее по настоящий день; мне ставили «умеренное улучшение»,    «психологическую стабильность», «неупорядоченное поведение», «склонность к привычному рецидиву». Меня госпитализировали шесть раз, я прошла бесконечное количество терапевтических часов, была обследована, наблюдаема, продиагностирована, классифицирована, засунута, затолкана, накормлена, взвешена на протяжении такого долгого времени, что начала себя чувствовать лабораторной крысой.
История моей жизни (по крайней мере, одна ее версия) содержится в куче бумаг, разбросанных по комнатам в цокольных этажах по всему городу. Охраняемых, с подозрением смотрящими женщинами, которые спрашивали меня о том, почему я хочу все это увидеть, что мне нужно было от информации, содержащейся в папках, подписанных моим именем и датой рождения. Я подписывала бланки, подтверждавшие, что я являюсь самой собой и потому обладаю законным правом просматривать документацию обо мне, и бланки, заверявшие, что я не адвокат и ни в коей мере не намерена призвать такую-то и такую-то больницу к ответственности за (имя пациента) себя (живую или мертвую). Я проходила идентификацию.

Я вежливо не соглашалась, когда в нескольких больницах мне сообщили, что я не существую, так как не получается найти никаких документов об… как там ваше имя? Нет, никаких записей с этим именем. Незавершенная, неупорядоченная, несуществующая я, облизнув палец, перелистывала страницы собственной жизни — две с чем-то тысячи неразборчивых записей.
Среди прочего я узнала, что я «хроника» и «безнадежный случай». Я садилась на раскладной стул и просматривала картины, представленные графиками, изображение инвалида, бредящей девочки, жизни которой (если только она останется жива) предначертано пройти в бумажных платьях и на больничных кроватях.
Эта картина несколько неточна.
Я не в бреду, и я не инвалид.

Вопреки графикам, запланировавшим истечение отведенного мне срока, я, насколько мне известно, не умерла. Я больше не практикую хирургию на крошечных маффинах, не разбираю их на бесконечно малые кусочки и не грызу их, словно кролик-психотик. Я больше не подскакиваю с кресла по окончании приема пищи и не несусь в ванную. Я живу в доме, а не в больнице. Я могу проживать день за днем, независимо от того, не кажется ли мне с утра, что за ночь мой зад волшебным образом разнесло. Дело не всегда было в этом. Было время, когда я не могла подняться с кровати, потому что мое тело, его мышцы поедали сами себя, отказываясь садиться. Было время, когда ложь запросто слетала с моего языка, потому что для меня гораздо важнее было заниматься саморазрушением, чем признать, что у меня проблемы, не говоря уже о том, чтобы позволить кому-то помочь. Кучи бумаг, которые я брала и тащила на стол в медицинских комнатах записи по всему городу, порой весили больше самого описанного в них случая.

Теперь совсем другое время. У меня РПП (расстройство пищевого поведения), никаких вопросов. Мы с ним живем в состоянии крайне некомфортного взаимного противоборства. Для меня это намного лучше, чем тогда, когда мы с ним делили постель, мозг, тело, когда мое чувство собственного достоинства полностью зависело от моей способности морить себя голодом. Странное уравнение, а вместе с тем широко распространенное убеждение: достоинство человека тем более очевидно, чем менее возможно разглядеть его самого.
Я здесь не для того, чтобы выворачивать душу наизнанку и рассказывать вам о том, как ужасно это было, и что мой папа был зол, и моя мама была злая, а кто-то из детей обозвал меня толстой в третьем классе, потому что ничто из этого не соответствует действительности.
Я не собираюсь повторять, что РПП — это нечто о контроле, потому что мы все это уже слышали. Это модное слово, восстановительное, категоричное, это аккуратный способ загнать людей словно стадо в ментальный карантин, говоря: на этом разговор окончен. РПП — это нечто о: да, контроле, истории и философии, обществе, личных странностях, семейных провалах, мифах, зеркалах, любви и смерти, садомазохизме, журналах и религии,  об индивидуальной спотыкающейся прогулке в незнакомом мире с завязанными глазами. Вопрос абсолютно не в том, являются ли РПП «невротическими» и указывают ли на сбой в уме (даже если бы я стала оправдывать рационально чьи-то попытки заморить себя голодом до смерти или пирушки лишь с целью выбросить назад свой пир), но, скорее, почему: почему этот сбой, который нажал на выключатель, затронул так многих из нас?
Почему выбор так легко падает на это?
Почему сейчас?
Какая-то отрава в воздухе?
Какая-то ошибка природы, которая настроила женщин против их же тел со злобой, не имеющей аналогов в истории, все так стремительно и без всяких причин? Индивид не существует за пределами социума. Существуют причины того, почему это происходит, и они не лежат в отдельном уме.

Эта книга не сказка таблоидов о мистическом заболевании и не свидетельство волшебного исцеления. Это просто история о путешествии одной женщины на темную сторону реальности и ее решении найти дорогу назад. На ее собственных условиях.

Мои условия против культурной ереси. Я должна была сказать: я буду есть, что захочу и выглядеть, как мне нравится, и смеяться так громко, как мне хочется, и использовать не ту вилку, и облизывать нож. Я должна была пройти странные и вкусные уроки, уроки, которые проходят так мало женщин: любить звук своих шагов, суть веса и существования, и занимания здесь места, любить непослушный голод моего тела, реакции на прикосновения,  постичь себя, как нечто большее, чем мозг, закрепленный за кучей костей.
Мне пришлось игнорировать культурную какофонию, которая звучит дни напролет. Слишком много, слишком много, слишком много. Как пишет Abra Fortune Chernik: «Набрать вес и извлечь свою голову из унитаза было наиболее политическим актом из всех, которые я когда-либо совершила».
Я написала эту книгу, потому что верю, что некоторые люди узнают себя в ней (с РПП или без него) и потому что я верю, возможно, наивно, что они могут оказаться готовы изменить свое поведение, получить помощь, если таковая им требуется, принять идею о том, что их тела приемлемы, что сами они не недостаточны и не избыточны. Я написала это, потому что не согласна со многим из того, что обычно принимают на веру о РПП, и хотела внести свою лепту, какова бы не была ее ценность. Я написала это, потому что люди часто отмахиваются от булимии, анорексии или перееданий, принимая их за проявление тщеславия, незрелости, сумасшествия. В каком-то смысле РПП и есть все это. Но это еще и зависимость. Это реакция, хоть и корявая, на культуру, семью, на себя. Я написала это, потому что хочу развеять два распространенных противоречащих мифа об РПП: что они являются незначительными проблемами, решаемыми короткой терапией, маленькой таблеткой и поглаживанием по голове, фазой, через которую проходят все девочки (я знаю девушку, чей психиатр сказал ей, что булимия — это часть «нормального подросткового развития») и, наоборот, что они разоблачают реальное безумие, что они случаются с «такими людьми», чьи мозги повреждены неизлечимо, так что «эти люди» безнадежно «больны».
Расстройства пищевого поведения — это обычно не фаза и это совсем не обязательно показатель безумия. Это сводящее с ума представление не только для близких человека с булимией, анорексией, компульсивным перееданием или орторексией, но и для него самого. В самой своей сути, это просто пачка смертельных противоречий: желание обрести силу, которое отбирает всю твою силу.
Жест силы, который лишает всякой силы.
Желание доказать, что тебе ничего не нужно, что у тебя нет человеческих нужд, которые включаются сами по себе и становятся жгучей потребностью в самом голоде. Это попытка найти идентичность, но в конечном счете она же и сдирает с тебя всякое ощущение самости, оставляя печальную идентичность с «больным». Это гротесковая насмешка культурных стандартов красоты, которая не издевается не над кем так, как над тобой. Это протест против стереотипов культуры о женщине, который в конечном счете заставляет тебя выглядеть наислабейшей, самой нуждающейся и невротичной среди всех женщин. Это то, что как ты веришь, сохраняет твою безопасность, жизнь, наполненность, и что в конце концов делает с тобой все точно противоположное. Эти противоречия начинают делить человека на два. Тело и ум отделяются друг от друга, и в этом надломе может спокойно процветать пищевая зависимость, в тишине, которая окружает эту растерянность, которой пищевая проблема может дать закрепиться и разрастись.

РПП это во многом, результат, совершенствования идей современной культуры. В то время как личность человека с РПП играет огромную роль (мы часто экстрималы, склонные к соперничеству, невероятно самокритичные, ведомые, перфекционисты, склонные к чрезмерности и злоупотреблениям) и в то время как семья человека с булимией, анорексией или КП, играет довольно важную роль в создании окружающей среды, в которой он растет, как тепличный цветок, я убеждена, что культурная среда равнозначный, если не больший виновник в сумасшедшей популярности РПП. Мне были доступны многочисленные способы саморазрушения, бесчисленные магазины, которые смогли бы направить мою потребность, перфекционизм, амбиции, чрезмерное напряжение, миллионы способов, которыми я могла бы отреагировать на культуру и среду, которую я находила проблематичной. Я их не выбрала. Я выбрала булеманорексию. Я ничего не могу с этим поделать, но я думаю, что живи я в культуре, в которой «худоба» не считалась бы странным уровнем благодати, я сумела бы отыскать другой смысл в обретении этой благодати, возможно, такой, который не нанес бы моему телу таких серьезных повреждений, и не исказил бы так радикально моего самоощущения.
У меня нет всех ответов. Вообще-то у меня их совсем немного. Я задам в этой книге больше вопросов, чем сама могу ответить.

Это не необычный опыт. Я была более больна, чем некоторые, но менее, чем другие. Происхождение моей зависимости совсем не экзотично и религиозных выводов оно мне не принесло.
Я не редкость, и моя жизнь не так уж любопытна. Это то, что меня беспокоит — то, что моя жизнь такая обычная. Дело не должно быть в этом. Я бы никому не пожелала своего путешествия через мерцающий зеркальный ад. Я бы никому не пожелала горьких последствий, которые мы не можем предвидеть, когда больны, разрушенное тело, постоянные соблазны, реализацию того, как мы потерпели неудачу стать самими собой, как напуганы мы были и есть, и как мы вынуждены начинать с нуля, несмотря на то, как велик страх. Я не думаю, что когда у людей только развивается анорексия или булимия, или когда они уже в тисках зависимости, что это не что-то, через что ты просто «проходишь». Для большинства людей с РПП это то, что продолжает преследовать тебя всю оставшуюся жизнь. Вы можете изменить свое поведение, свои убеждения о себе  и своем теле, отказаться от этого способа справляться с трудностями этого мира. Вы можете понять, как я когда-то, что вы, скорее, человек, чем человеческая оболочка. Вам может стать лучше. Но вы никогда не забудете.
Я бы сделала, что угодно, чтобы уберечь людей от попадания туда, где я была. Я не могла думать ни о чем кроме написания этой книги.
Так что я оказалась стереотипом: женщина, белая, молодая, из среднего класса. Я не могу рассказать историю за всех нас. Я протестую против гомогенизации, ошибочного тренда в большей части литературы о РПП, который склонен обобщать частное до целого, человека до группы людей. Я не врач и не профессор, не эксперт. Я писательница. У меня нет ученой степени, я не окончила старшие классы.  Я исследую. Я читаю. Я говорю с людьми. Я смотрю вокруг. Я размышляю.

Конечно всего этого недостаточно. В конечном счете, я просто все это проживаю…

1 На протяжении этой книги я разграничиваю слова «аноретик» и «анорексик». Хотя в широком употреблении слово «анорексик» часто используется для обозначения человека («она — анорексик»), технически верное употребление этого слова — в форме прилагательного, то есть оно объясняет способ поведения («она — анорексик» означает, что она демонстрирует некоторые симптомы анорексии). «Аноретик» — это, в свою очередь, существительное, медицинский термин, обознающий человека, у которого диагностировали анорексию (она — аноретик). Для ясности, слово «анорексия» используется для описания набора видов поведения, в первую очередь, добровольного голодания (этимологическое значение словосочетания «потеря аппетита», которое абсолютно некорректно). Булимия — это термин, описывающий паттерн обжорства и очищения (самоспровоцированная рвота, компульсивные тренировки, злоупотребление слабительными или мочегонными). Комбинация двух этих расстройств, которая, возможно, является наиболее распространенной формой расстройств пищевого поведения (конкурирующая с перееданием, в диагностике — компульсивное переедание) известна как булимирексия, хотя в то же время эти два заболевания редко проявляются в полной мере. Скорее, булимирексия колеблется между периодами анорексического и булимического поведения. (Примечание автора)

Полностью с этой книгой на английзском языке Вы можете познакомиться ЗДЕСЬ

Продолжение следует

Перевод: Александра Счастливая

Под редакцией: Екатерины Михайловой

НЕ ЗАБУДЬТЕ ЗАБРАТЬ БЕСПЛАТНЫЙ ВИДЕО КУРС «Я СПРАВЛЮСЬ С БУЛИМИЕЙ И ПЕРЕЕДАНИЯМИ САМ»

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *